Инге Юрий Алексеевич


Фамилия: Инге
Имя: Юрий
Отчество: Алексеевич
Дата рождения: 14.12.1905
Место рождения: Стрельна, Санкт-Петербург
Корабль: Ледокол "Кришьянис Валдемарс", КОН 1
Звание/должность: интендант третьего ранга
Дата гибели/смерти: 28.08.1941


Краткая биография/Известные сведения:

Юрий Алексеевич ИНГЕ (1905–1941)

Биографическая справка

 

Юрий ИНГЕ родился в 1905 году в Стрельне под Петербургом в семье моряков. Как этнический немец в 1914 году (вместе с семьей) насильно перекрещён русским именем и исключен из гимназии.

В 1916 году семья отправляется к родственникам в Симферополь, где Юрий учится в гимназии Волошенко, где словесность преподавал Константин Тренёв. После ранней смерти отца от тифа в Симферополе 1921 году был вынужден содержать семью. Сперва ночью разгружал хлеб, потом работал на петроградском заводе «Красный треугольник», где и начал писать стихи.

 

Первая книга «Эпоха» вышла в 1931 году. Став литературным секретарем поэтической группы журнала «Резец» (до 1939 года, потом «Ленинград»), познакомился с будущей женой Еленой Вечтомовой. Печатался, работал в редакциях ленинградских журналов «Звезда», «Костер», «Юный пролетарий» и др. Автор поэтических сборников и прозаических произведений. Участвовал в журналистском сопровождении великих строек страны 30-х годов – многотиражки в Кронштадте, Ткварчели, Симферополе (где на память о нем остались улицы его имени с мемориальными досками), Кировске и т.д. С началом Финской войны стал военным корреспондентом, писал для газет Карельского района и Кронштадта. Когда началась Великая Отечественная война, в редакции газеты «Красный Балтийский флот» вёл сатирический раздел «Полундра», писал листовки, плакаты «Бьём!» которыми был оклеен весь Таллин, за что Инге был зачислен в список личных врагов Гитлера. Для ленинградского радио написал поэму «Война началась», которую передавали вслед за объявлением о начале войны 22 июня 1941 года, а стихи Инге дошли до Рейхстага. Погиб 28 августа 1941 года в составе редакции газеты «Красный Балтийский флот» на корабле «К. Вальдемарс» при героическом переходе кораблей из Таллина в Кронштадт.

 

В Стрельне действует литературно-краеведческий музей поэта Юрия Инге в библиотеке имени Ю.Инге. В 2006 году решением Топонимической комиссии Комитета по культуре правительства Санкт-Петербурга скверу перед библиотекой им. Юрия Инге присвоено имя поэта. Проводятся памятные мероприятия имени Инге со школьниками и ветеранами, идут спектакли по его стихам, авторы пишут песни на его стихи, в Союзе писателей России, рядом с мраморной доской погибшим писателям проводятся встречи и выставки памяти Инге. Вышла пятым изданием книга «Юрию Инге посвящается», куда вошли стихи известных поэтов, знавших Инге лично и наших современников, чтящих его память теперь.

В 2012 году объявлен действующий и сейчас конкурс поэтов и публицистов им. Ю.Инге см. Fb и vk Музей Юрия Инге и группа «Таллинский переход» соцсети «В контакте». 

Родственники:

Сын - Сергей Юрьевич (Георгиевич) Инге-Вечтомов

Внук – Виталий Сергеевич Инге-Вечтомов

Внучка – Мария Сергеевна Инге-Вечтомова

Правнуки – Юрий, Анна, Любовь, Герман

Воспоминания:

Елена Вечтомова

«БАЛТИКА БЫЛА ЕГО ЖИЗНЬЮ»

С тех пор, как появилась первая улица, носящая имя Юрия Инге, в Кронштадте, я мечтала жить на ней. Не посетить, не выступать на празд­нике, просто хотелось мне жить тут, получать письма и писать самой, указывая обратный адрес. Так и по­лучилось. Правда, не в Кронштадте. Но об этом позже...

Передо мной мраморная доска на угловом доме: «Инге Юрий Алексее­вич. 1905—1941. Поэт и моряк. Он воспевал море и погиб в море во вре­мя героического перехода наших ко­раблей из Таллина на защиту Ленин­града 28 августа 1941 года. Балтика была его жизнью. Родина его не за­будет».

Его жизнь — жизнь потомственно­го моряка действительно была связа­на с морем, с Кронштадтом, где до сих пор на торжественных собрани­ях читают его стихи:

Над волнами залива седыми,

Не боясь ни боев, ни блокад,

Ты несешь свое славное имя,

Прибалтийская крепость — Кронштадт.

В час, когда, обрывая причалы, Пронеслась боевая гроза,

Ты на выстрел двумя отвечала,

Смерти глядя в пустые глаза.

Мы потомкам в наследство откажем Эти грозные были, Кронштадт,

За отвагу твоих экипажей,

Никогда не ступавших назад.

После гибели Юрия прошло столь­ко лет, сколько он всего прожил на совете — 35. Сейчас ему было бы 70. В это трудно поверить. Я до сих пор не могу представить себе, что его действительно нет.

Мы были очень разными. Когда мы поженились, одинаковым у нас был только цвет глаз и цвет волос. Но мы с полувзгляда, не то что с по­луслова, понимали друг друга. Ду­мали одинаково, требовательны к себе были одинаково. А встречались всегда так, словно не виделись год. Не могли наговориться.

С гибелью Юрия исчезла какая-то часть меня. Всем потерявшим в про­клятой войне самых близких, самых дорогих, нужно было жить за двоих. Много лет спустя родилось движе­ние «за себя и за того парня». Оно стало нашими буднями, а будни вой­ны и блокады были высоки. Расти­ли детей. Были мамами и папами. Завершали и продолжали дела ушед­ших, работали над их книгами. Во­обще трудились, стремясь не посра­мить имени ленинградцев. Громких слов не говорили, но, обращаясь к Родине, обещали

Не отступать, не сдаваться,

Быть верной тебе за двоих.

И, наконец, просто для себя, оста­вались в атмосфере нашей общей жизни, их жизни. Иначе... просто не­возможно было иначе.

Особенно все это вспоминается по­сле юбилея Юрия Инге, отмеченно­го в разных городах и республиках, где он работал. Из Эстонии и Ангар­ска, из Пензенской области и из Перми приходили письма о вечерах, радио- и телепередачах о нем, о но­вых дружинах его имени.

Поэт и журналист, моряк и исто­рик, Инге был нужен своей стране. В геологической партии Урала искал место для будущей Камской ГЭС, он работал коллектором. В горных по­селках Кавказа, в пустыне, на озере Селигер, на Балхаше — всюду он был нужен. Перелистываю книги его стихов. Вот после работы на Урале он пишет в поэме «Листопад»:

...посинев, как вздувшаяся жила,

Река пыталась вдруг остекленеть.

В курной избе старуха ворожила,

И выходил из логова медведь.

Рычала Кама. Дальше, за изгибом,

Был ясный мир, нам недоступный, —

там

Лохматый дым метался над Турксибом, Балтийский шторм грозился маякам.

Я бил киркою мертвую породу...

Стихотворение «Странствие» хоро­шо передает страстную тягу Юрия к познанию и участию в делах сво­его народа:

В незапамятное утро Я услышал хор пернатых За отрогами Урала,

Где весною птичий слет.

Золотыми косяками Шел сазан на перекатах,

Дед с тяжелого баркаса В речке ставил перемет.

Он сказал мне: «Оставайся,

Дорогой товарищ, с нами.

У земли пшеницы хватит,

Рыбой хвалится вода.

Край наш светлый и богатый, Корабли плывут по Каме...»

Я послушал и остался,

Но солгал, что навсегда...

И дальше, после рассказа об Астрахани, о Донбассе и Дагестане:

А когда настало время Мне на север возвращаться,

Я не знал, куда же ехать С этих розовых полей?..

Люди все меня встречали Как друзья и домочадцы,

И везде я видел счастье Славной родины своей.

Нынче, проходя на теплоходе по Каме мимо тихой и красивой Хох­ловки, где почти ничего не измени­лось с тридцатых годов, я всегда стою на палубе, как бы молча отдаю салют: здесь работала наша геологи­ческая разведка...

Инге писал о Кавказе, о строите­лях ЗАГЭСа, об Очемчирских вино­градарях, о «свистящих, как сабля, буквах» абхазского языка. О горня­ках рассказал Инге, потому что ра­ботал в газете Ткварчелстроя. Те­перь там молодой город Ткварчели, и в нем есть улица Юрия Инге.

Но снова и снова возвращался Инге к Ленинграду, вернее он нико­гда не расставался с ним. Писал о героях гражданской войны:

Полушубок, застегнутый наспех,

Нарезной карабин у плеча.

Вот таким он пришел из-за Нарвских

Охранять кабинет Ильича.

Юрий первый написал поэму о Васе Алексееве — «Биография Боль­шевика».

Образ С. М. Кирова, Кронштадт, моряки, зима в городе Пушкине, Хи­бины, Петровский проект Волго-До- на — все это в его стихах. Все эти дороги мне известны. И о разных встречах на этих дорогах вспомина­ли друзья Юрия на юбилейном ве­чере в Доме писателя имени Мая­ковского 15 января 1976 года. Люди говорили о человеке, который остал­ся нужным своему народу, — весе­лом, невероятно трудолюбивом, кра­сивом, не досказавшем всего, что мог сказать, и тем не менее успев­шем создать за десять лет писатель­ского труда поразительно много: книги стихов, несколько больших исторических повестей о рабочем классе и моряках, трагедию «Жан Поль Марат», рассказы, очерки, а во фронтовых газетах — корреспонден­ции, сатирические стихи и подписи к рисункам. Об этом говорили ле­нинградцы и приехавшие гости из других городов. Тогда я вспомнила, как, приглашенная абхазскими жур­налистами и шахтерами, привезла в Ткварчели кронштадтские каштаны. Не знаю, привились ли они там, но ткварчельцы проявили не только знаменитое кавказское гостеприим­ство, но и чуткость. Поселили меня в одном из домов на улице Юрия Инге, зеленой и веселой: там нахо­дится школа и в ней пионерский от­ряд его имени.

Все было новым. Город в горах. Мы когда-то жили здесь в поселке Акармара. Слушали вечный лепет множества родников, низвергающих­ся со снеговых вершин. В тридца­тых годах Юрий здесь больше бывал под землей, чем на земле: строилась

первая шахта! Теперь в молодом го­роде Инге, как первый его журна­лист, зачислен навечно сотрудником редакции. Его стихи, фотографии на­ходятся в местном музее. Живя на улице Юрия Инге, я получала теле­граммы, письма и в своих ответах указывала обратный адрес. Бродила по городу, поднималась в горы. И ду­мала о том, как все эти места хоро­шо знал Инге.

Да, его помнят многие. В Нарве меня пригласили на вечер ребята школы № 8: они собирают материа­лы о людях, воевавших на эстонской земле. На этом вечере, посвященном памяти Инге, поднялся с места то­ненький юноша и сказал: «Я родил­ся в Ткварчели. Я жил на улице Юрия Инге». Юноша рассказал, что теперь в Ткварчели уже восемь шахт, что ткварчельцы чтят поэта, знают его стихи. Меня попросили: «Расскажите, просим вас, побольше о нашем земляке!»

Юрий — коренной ленинградец, он родился в пригороде Ленингра­да — Стрельне. О многих фактах его жизни вспомнила я. Приводила и высказывания тех, кто хорошо его знал и помнил. Один из них — друг Юриного детства Алексей Кузнецов, выросший с ним в Стрельне, так же, как и он, работавший на заводе «Красный треугольник». Кузнецов вспоминал: «Читая стихи его и о нем, узнавая о его огромной работе и героической гибели, я с трудом мог представить себе, что это тот са­мый Юра...»

Леша Кузнецов писал стихи, ри­совал. Вместе с Юрой он путеше­ствовал в подземельях Константл-

Юрий Алексеевич Инге. Фото 1936 г.

новского дворца, искал клады. Под­ростками ходили они в море ша лод­ке. Играли в струнном оркестре До­ма культуры. Там же занимались в драмкружке.

В годы войны Леша исчез, и я ду­мала, что он погиб. Но вот года два назад раздался телефонный звонок из редакции «Ленинградской прав­ды». Мне сообщили, что получили письмо с вопросом: как найти род­ных Инге? Чем дальше я слушала, тем больше волновалась, а когда

мне прочитали: «Мы оба работали на «Красном треугольнике», Юрию я показывал первые свои стихи», уже почти не сомневалась:

—   Подпись! Подпись!

—   Алексей Федорович...

—   Кузнецов? — перебила я.

—   Кузнецов!

Конечно, тот самый Леша. Леша жив! И вот слышу его голос. Мы условливаемся встретиться и едем в Стрельну. Оказывается, жена Леши Галина тоже немного знала Юру.

—  Война! — говорит Алексей Фе­дорович. — Я ведь теперь инвалид.

После тяжелого ранения он остал­ся без руки.

Когда мы выступали перед чита­телями, перед школьниками дружи­ны Инге, Леша с удивлением слу­шал о причинах, по которым Юрий ушел с завода в двадцать три года: «Вы передали в музей завода его инвалидную книжку? Представить себе не могу! Ни слова он не гово­рил о болезни. Я думал, что уходит просто потому, что стал профессио­нальным писателем». Значит, даже лучшему другу Юрий не жаловался.

—  Ну и сила воли! — говорит Ле­ша. — Потому и смог преодолеть бо­лезнь. Он совершенно прав, да и ме­дицина наша существует не зря.

Казалось бы, что можно узнать нового о человеке, ушедшем от нас 35 лет назад? А вот узнаёшь. То в стихах, посвященных ему, в которых автор спорит с ним и признает себя побежденным, как Борис Слуцкий, то на вечере, где Всеволод Азаров

рассказывает о том, что Музей Мая­ковского в Москве взял на вечное хранение сатирические плакаты Ин­ге и Азарова с рисунками Л. Самой­лова «Бьем!».

И я стараюсь рассказывать об Инге тем, кто не видел его, читаю его стихи:

Сколько раз вдыхал я горький запах Камышовых бухт Ораниенбаума, Слышал скрип соснового шлагбаума, Скрежетанье якорей трехлапых.

 

До конца осенних навигаций

Пароход будил меня сиреной,

Волны бились радужною пеной

Так, что к ним хотелось прикасаться...

 

Стрельна была и осталась городом моряков. Все та же Корабельная сторона, а Юрию хотелось назвать одну из своих книг «Корабельной стороной». Когда его уже не было, эта книга вышла. Так же, как «Вах­тенный журнал» и «Золотой век». Только человек, выросший в семье,) причастной к морской службе, мог написать о старом корабле: «По отби­той многослойной краске возраст корабля определишь». А вот как опре­деляют жители Корабельной сторо­ны погоду:

Если туча струйкой по лазури — Значит буря ходит стороной,

Небо красно — значит будет буря, Утро встанет пенистой волной.

Много нового узнал бы сегодня Юрий в Стрельне. Новые районы увидел бы он, и на одном из зданий свое имя. Это школа, где есть пио­нерская дружина имени Юрия Инге.

В библиотеку Стрельнинского До­ма культуры приходят школьники и взрослые, узнают о своем земляке, родившемся на тихой улице возле Волхонского шоссе, на улице, кото­рой уже теперь нет. Для библиотеки скоро построят новое помещение. Когда она переберется туда — тогда получит имя поэта. Сейчас в читаль­ном зале — музей Инге. Там — огромный, почти во всю стену, его портрет. Он увеличен с любительской фотографии. Я снимала Юрия около книжного стеллажа, когда мы жили в Ленинграде, на Подольской, 16, в комнате, которую он получил по рас­поряжению С. М. Кирова. До того мы мерзли на чужой даче в Дибу- нах, в пограничной зоне, и приез­жать к нам можно было только по пропуску. Инге писал тогда:

Под снегом спят дорожки и газоны, Седые ели окружили сад,

И чуткой ночью пограничной зоны Сосновый край Финляндии объят.

В последний раз замрут и разойдутся На полустанке сонном поезда,

И с облака, широкого, как блюдце, Скользнет на землю легкая звезда.

Знакомый путь. Чужие не отыщут Среди сугробов, сосен и дорог Обычный признак теплого жилища — Затепленный тобою огонек.

Я раскрываю двери, как страницы...

Ты спишь не слыша, я тебя зову...

Мне захотелось вдруг тебе присниться И лишь потом возникнуть наяву...

Мы были счастливы мерзнуть и отдавать немудрящие гонорары за этот приют, потому что до того, по­женившись, ночевали в редакции

журнала «Резец» на -столах. Спасибо сердобольному вахтеру, симпатизи­ровавшему веселому поэту и очерки­сту. Он запирал нас решетчатой за­городкой внизу.

Заведующая стрельнинской биб­лиотекой Людмила Ивановна Смир­нова, ее сотрудники с любовью соби­рают все, что касается Инге. У них, пожалуй, единственный в своем роде альбом — первый том, второй, начат третий... Работники библиотеки пе­реснимают документы, имитируют телеграммы, пришедшие к юбилеям, собирают воспоминания, устраивают для читателей встречи со всеми людьми, знавшими Инге. На страни­цах альбома он сначала двухлетний мальчик. Таким он бегал по двору дома, где жила семья Инге — служа­щего таможни. Дальше — взрослый. Морской офицер. С сыном на руках.

Стихов о нем много: А. Прокофье­ва, Н. Брауна (о последних минутах Инге на корабле «Валдемарас»), Н. Снегирева, Е. Рывиной, Вс. Аза­рова, Б. Кежуна, А. Круковского,

Т. Зряниной, И. Трайнина, поэтов Абхазии.

Дед Юрия — лоцман, награжден­ный несколькими медалями «За спа­сение кораблей». Портрет его висел на стене в квартире Юрия. Он много рассказывал об этом интересном че­ловеке, хотя никогда не видел его. Дед жил в Либаве и там похоронен. Отец был портовым служащим. Се­стра Юрия Нина сейчас живет на Дальнем Востоке. Она в юности сда­ла экзамены и получила звание мат­роса первого класса —■ тут же в стрельнинском яхт-клубе, от которого осталась заросшая камышом бухта у завода. Муж ее, офицер, погиб в кон­це войны. Она живет с сыном и вну­ками. Я помню, как Нина и Юра за­мечательно пели вместе. Братишка Витя стремился стать моряком, по­ступил в радиотехникум, потому что там была морская практика. Он по­гиб за два года до Отечественной войны в Ленинградском яхт-клубе во время учений. В двадцатых годах вся семья переехала в Ленинград.

Юрий заменил младшим отца. Отец умер, когда Юрию было 15 лет. Мать тяжело болела. Новорожден­ный Витя и 1бемилетняя Нина оста­лись на руках Юры, и он был осо­бенно привязан к Вите. «Брат» было для Юры словом святым и никаких других случайных дружков он так не называл. О брате Инге хорошо ска­зал:

Над ветреным Финским заливом,

Где песни поет молодежь,

Я вижу, каким ты счастливым На маленькой яхте плывешь.

Руками, привыкшими к веслам,

Ты жизнь зажимаешь в кулак...

Как быстро становится взрослым Семнадцатилетний смельчак!

«Послушай, — в соленом просторе Теченье опасно и зло,

Послушай, — Балтийское море Немало людей увлекло».

Но ты мне не веришь. И, брамсель Наладив, нагнешься к рулю...

Вот именно это упрямство В тебе я так сильно люблю.

Твой путь по-весеннему светел,

Ты полон отваги и сил...

Я так же тебе бы ответил И так же, как ты, поступил.

Пусть яхта крылатая мчится Бок о бок с твоею судьбой И флаги морских экспедиций Всегда шелестят над тобой...

Инге не окончил школы. После пятого класса гимназии он стал гла­вой семьи. Сначала трудился рас­сыльным в пекарне, потом чернора­бочим во дворе «Красного треуголь­ника». Позже — лифтером грузового лифта в цехе, затем получил специ­альность резинщика.

Он рвался к морю, но со здоровь­ем у него было неблагополучно:сла­бые легкие. После работы во вред­ном цехе «Красного треугольника» пошла горлом кровь. По настоянию Жени Егоровой — тогдашнего секре­таря парторганизации завода — Юрий стал работать в «конторке», а затем вынужден был уйти с завода. К тому времени он уже регулярно печатался, был секретарем литера­

турной группы «Резед» и готовил первую книгу.

Инге все было интересно в жиз­ни, а жизнь получалась нелегкой. Никому и в голову тогда не прихо­дило, что у него нет высшего обра­зования, так глубоко он знал исто­рию, в особенности историю револю­ций. Эта тема в его творчестве зани­мает большое место. Постоянным его увлечением была история француз­ской революции. Не случайно по­следней солидной поэтической ве­щью, написанной Инге, была траге­дия в стихах «Жан Поль Марат».

Творческое отношение к знаниям, может быть, воспринял он в гимна­зии, где преподавал Константин Тренев, впоследствии крупный со­ветский драматург. Юрию были нуж­ны знания, он постоянно работал в библиотеке, в архивах. Много читал. Он находился как бы в центре со­бытий. А то, что узнавал, оставалось с ним на всю жизнь.

Однажды он взялся сделать для Ленинградского радио передачу о французской музыкальной комедии и написать для нее русский текст. Считалось, что языков он не знает. Получив перевод, Юрий только голо­вой покачал и засмеялся. Вернул его и сам засел за работу, обложившись словарями. Пьесу перевел. Написал русские стихи. А ведь никогда спе­циально он не изучал языки. Однако он ориентировался и в немецком, и во французском.

Рабочий парень, в полной мере хвативший нужды и беды, он был в высоком смысле интеллигентен. И не представлял жизни без участия в делах своего народа.

Одна сотрудница Ленинградского радиокомитета вспоминает о Юрия Инге: «Прошло много лет, факты выветрились. Осталось ощущение от общения с хорошим, милым, очень интеллигентным человеком... Он был автором передачи «Салон мадам де Сталь»... Было много его передач. Помню его тонкие черты лица, ум­ные внимательные глаза, доброжела­тельное отношение к людям, юмор — острить он любил...»

А вот что пишет другой работник радиокомитета: «Стихи Юрия Инге нередко исполнялись в художествен­ных передачах, он был желанным автором во многих редакциях радио­комитета. Но, пожалуй, неожиданно даже для самого себя, он стал со­трудничать в редакции музыкаль­ных передач. Я был в ту пору, в се­редине тридцатых годов, редактором тематических передач, одноактных опер и творчества советских компо­зиторов. Образовательным литера­турно-музыкальным композициям в те годы придавалось большое значе­ние... Естественно, что редакции ра­диокомитета искали авторов-энту- зиастов, знатоков различных ис­кусств, способных передавать свои знания в увлекательной художест­венной форме.

И вот во время одной из наших встреч с Юрием Инге мы разговори­лись. Я в то время проявлял интерес к литературе, музыке и театру Вели­кой французской революции. Поде­лился этим с Юрием Инге и сразу увидел, как у него загорелись глаза... Я был поражен его широкой осве­домленностью в этой области, каза­лось бы, столь далекой от его прямо-

то творчества. Наконец, по его пред­ложению мы остановились на тема­тической передаче под названием «Салон мадам де Сталь». Это отвеча­ло нашему желанию показать столк­новение идей и художественных на­правлений той бурной эпохи... Юрий Инге взял на себя всю литературную часть, а я подбор соответствующей музыки. По ходу дела ему пришлось переводить тексты нескольких пе­сен и арий из сочинений композито­ров революции — Лесюэра, Гаво, Мегюля, находить сюжетные и смыс­ловые мотивировки к исполнению инструментальных пьес Г о ссека и Керубини. Сделано это было с от­личным чувством стиля и жанрового своеобразия упомянутых музыкаль­ных произведений. Что же касается литературного сценария, то есть тек­стовой части, это был прекрасный, интересно построенный очерк, в ко­тором короткие описательные эпизо­ды сменялись изящными, живыми диалогами, написанными с хорошим драматическим темпераментом. Но важно было и то, что Юрию Инге в этой работе удалось достичь того уровня исторической правды, когда основные персонажи предстали пе­ред радиослушателями живыми людьми своего времени...

В другой работе — над либретто комической оперы Далейрака «Адольф и Клара»... в задачу поэта входило быть не только переводчи­ком, но и автором совершенно ори­гинальной пьесы, сюжет которой разрабатывался по контурам вокаль­ных номеров — песен, арий, дуэтов. Юрий Инге мастерски справился с поставленной задачей, и в 1936 или

1937 году по радио прозвучала по­становка комической оперы, авторов которой разъединяло или, вернее, объединяло, более полутора столе­тий.

Такова была культура молодого поэта, позволявшая ему абсолютно органично и глубоко воспринимать все новые и новые запасы знаний и воплощать накопленное в своем твор­честве».

Виссарион Саянов писал об Инге: «Стихи были о каравеллах, о плава­нии Колумба, но живая тема совре­менности вторгалась в эти строфы, перегруженные морскими термина­ми и фамилиями старинных море­плавателей. В упругих ритмах его стихов оживало, казалось, движение морской волны, и сам поэт рисовал­ся мне обязательно моряком... Од­нажды в редакции «Резца» Дмитрий Исаевич Лаврухин познакомил меня с молодым парнем в косоворотке, и я с удивлением узнал, что это и есть тот самый Инге... Инге был очень красив. Было что-то скандинавское в его облике, в подтянутой стройной фигуре, в очертаниях обветренного лица... Но стоило только в беседе с ним коснуться волнующих его тем — и он становился простым заставским парнем, веселым, даже озорным, очень находчивым в разговоре, уме­ющим зло высмеять все плохое, не­справедливое в литературе и жиз­ни».

Действительно, Инге был очень принципиальным и честным во всех своих поступках. Непредвзято под­ходил он к творчеству своих товари­щей, никогда не кривил душой и не проявлял дипломатии в оценках. Он

очень любил стихи Саянова, и на первых порах Саянов оказывал влия­ние на его творчество.

Не был Инге бодрячком, но нена­видел нытье. Больным никому не показывался.

Юрий любил знакомить меня со своими друзьями. Не со всеми. Были в прошлом, в еще не устоявшейся юности, не только друзья, но и друж­ки, о некоторых он охотно рассказы­вал и (всегда прибавлял: «Не буду тебя знакомить с этим прохиндеем». Дальних родственников, в свое вре­мя свысока глядевших на его вечно нуждавшуюся семью, не признавал. Исключением была только двоюрод­ная сестра Надя.

Познакомил Юрий меня и с Кро- нидом Ивановым. Они с Юрой и Ле­шей в Стрельне росли вместе. Кро- нид — сын врача, талантливый ком­позитор, к сожалению, не стал про­фессионалом. Он часто говорил, на­блюдая наше житье: «Нет, не могу я все бросить и «сесть на топор» — заняться только музыкой, как ты поэзией».

Ограниченная годность к службе в армии тяготила Инге. Однако на­стойчивости у него хватало с из­бытком. Когда была аттестация писателей, он получил майорское звание.

С большим трудом добился Юрий переаттестации и стал офицером флота. В финскую кампанию «не­строевой корреспондент» газеты сое­динения бригады торпедных катеров «Атака» Инге участвовал в морских десантах. Командование отмечало его самоотверженную, отважную работу.

Помню, каким непосредственным человеком был Юрий. Как-то весной ехали мы в трамвае. Увидели девуш­ку, продающую фиалки. Первые! Юрий на ходу спрыгнул с трамвая, купил букетик, догнал трамвай, вскочил на площадку и вручил мне. Все это было в его духе — порывис­тость, легкость. Он постоянно увле­кал меня в «тематические прогул­ки». То мы шли к Черной речке на место дуэли Пушкина. До войны это была окраина. Или разыскивали дом Раскольникова. Или Пиковой дамы. Но по большей части это были ме­ста не литературные — искали, где была стачка, куда выходили демон­странты, где стояли декабристы, ведь на том месте разросся Александров­ский сад — у Адмиралтейства. Об­суждали, где собирались демонстран­ты у Казанского собора. Ездили на Аптекарский остров. Сыну было не­сколько месяцев, когда Юрий вдруг брал телефонную трубку и, фантази­руя, сообщал мне: «Представь, роди­тели соседского Сашки жалуются, что наш Сережка подрался с их сы­ном!»

Когда Сережа стал ходить, Юрий любил гулять с ним. Приносил его и в редакцию. Ему хотелось стать луч­ше, безупречней, он как бы чувство­вал ответственность перед сыном. Тогда он написал:

Когда сынишке стукнет двадцать (Хочу дожить до этих пор),

Наступит время поругаться И вольнодумству дать отпор.

Мы разойдемся в точках зренья,

И он заявит: «Не поймешь!»

Когда подобным самомненьем Не обладала молодежь?

Я сам, еще не кончив школу,

С отцом чурался рассуждать,

Прочел тайком «Вопросы пола»

И думал: где ему понять!..

Однако по иным причинам Я в этом чванстве вижу рост,

И в неизбежном споре с сыном Я окажусь и стар и прост.

А он, — ну да, умен с излишком (Пускай, ведь я ему не враг),

И если он, как все мальчишки, Поспорит, — значит, не дурак.

Мы часто спорили с Юрием, но только не по .вопросам воспитания. У него я научилась поступать так, чтобы сын никогда не чувствовал, что в нем вся моя жизнь. Даже в блокаду я старалась не дать ему по­нять, что почти вся еда идет ему, а позже, когда он стал подростком, чтобы не понял, как я боюсь за него, старалась сделать его самостоятель­ным, отпускала в дальние поездки одного...

«Колыбельная», посвященная сы­ну Сергею, написана была Юрием за три года до рождения мальчика. По­этому в некоторых изданиях под этими стихами стоят две даты: «1936», когда «Колыбельная» напи­сана, и «1939», когда сын появился на свет.

Самым большим грехом перед Се­режей я считала то, что не эвакуиро­вала его из блокадного Ленинграда. И самой большой наградой за все чудовищные испытания в те годы прозвучали слова сына на юбилей­ном вечере Юрия. Он, как всегда по- отцовски несколько ироничный, ска­зал: «Я благодарен матери за то, что она не уехала из блокадного Ленин­града и не увезла меня (я ей этого

Ю. А. Инге с сыном Сергеем. Фото 1939 г.

никогда не говорил)... этим я приоб­щился к судьбе отца и через него к судьбе всего народа (простите за вы­сокие слова), а такое всегда обязы­вает».

Вот что должен был бы услышать Юрий! Он так хотел, пусть нелег­кой, но настоящей судьбы для сына.

С Юрием все казалось легко, как будто много времени впереди! Часто он писал по ночам, когда в квартире все затихало. На письменном столе осталась незавершенная работа. Это был первый вариант, написанный от

Ю. А. Инге. Фото 1941 г.

руки. Тогда редко у кого из нас бы­ли пишущие машинки. Вверху пер­вой страницы название: «Восстание на „Иоанне Златоусте"». Около пяти авторских листов. Первая часть по­вести, с помарками. Написанная увлеченно, как все, что делал Инге.

Юрий был человеком переднего края. В тридцатые годы, когда М. Горький призвал писателей со­здавать «биографии рабочего клас­са» — писать истории фабрик и за­водов, Инге вместе со своими това­рищами Троицким, Лаврухиным (привлекли и меня) создавал пове­

сти на материале истории завода имени Я. М. Свердлова. Работали ча­стенько в холодном помещении парт­кома, а я часто простужалась. При всей заботливости Юрий не позволял мне манкировать работой, всегда мы ездили на завод вместе.

Он сердцем слушал время, умел предвидеть в своих стихах то, что еще не видел воочию. Пророчески звучало его стихотворение «Порох»:

Придет пора — заплесневеет порох, Исчезнут деньги — зависти исток, Исчезнут даже люди, для которых Придуман смертоносный порошок.

Наступит день, и мой великий правнук Закончит дело, начатое мной,

И наших дней торжественную правду Он назовет последнею войной.

Не зная, как на поле битвы горек Вкус бьющей горлом крови и слюны, Он подойдет бесстрастно, как историк, К неповторимым ужасам войны.

Наступит день — и труд мой как основа Понадобится будущим векам,

Я мысль свою, заверстанную в слово, Как эстафету в беге передам.

Двадцатый век идет в военных сборах, С оружьем мы на рубежах стоим... Придет пора...

Но нынче нужен порох. Сегодня он еще необходим.

А когда пришло сообщение о том, что гитлеровцы вошли в Париж — через заставу Сан-Дени, он написал стихотворение «Гранитный дом сна­рядами пронизан...»

Сначала Юрий ходил из угла в угол своей комнаты. «Через заставу Сан-Дени!» — повторял он, и я уве­рена, что он видел Париж, никогда

не побывав в нем. Не видя событий, умел он внутренним зрением разгля­деть и передать нам то, что его вол­новало:

Гранитный дом снарядами пронизан, Навылет — окна, этажи — насквозь,

Как будто смерть взобралась по карнизам И через крышу вколотила гвоздь.

Торчали кверху ребра перекрытий По вертикали срезанной стены,

И мир житейских маленьких событий Стоял открытым с внешней стороны.

Руины вдруг разрушенного быта,

Судьба людей теперь уже не в них;

Дом был как чей-то в спешке позабытый На полуслове прерванный дневник.

И мертвых тел обугленная масса Еще валялась в разных этажах,

И неизвестной женщины гримаса Рассказывала, что такое страх.

Ее лицо, забрызганное кровью,

Уже лишилось линий и примет,

Но, как живой, стоял у изголовья Ее веселый, радостный портрет.

И всем, кто видел скрюченное тело, Казалось вдруг, что женщина тепла,

Что карточка от ужаса темнела,

А мертвая смеялась и жила.

Стихи эти были написаны в нояб­ре 1940 года, они точны, хотя войны еще не было.

Многие из нас, участвовавших в войне с белофиннами, писали исто­

рии кораблей и воинских час-тей. На командировочном удостоверении, вы­данном ПУБАЛТом Юрию, отметки: «Прибыл 18 июня '1941 года», «Вы­был 22 июня». Инге приехал в Тал­лин, где базировался минный загра­дитель — бывшая прогулочная цар­ская яхта «Штандарт», которым командовал легендарный капитан первого ранга Н. И. Мещерский. Нужна была окончательная виза на написанной Юрием истории этого ко­рабля, прославившего себя и в граж­данскую войну. С этого дня Инге ра­ботал в редакции газеты «Красный Балтийский флот», также находив­шейся в Таллине.

В Пушкинском доме под стеклом лежит оригинал стихотворения Инге «Вперед!». Дата — 22 июня 1941 года. Выцвели лиловые чернила. Жива мысль, чувство поэта, запечат­ленное на пожелтевшем листке. Жив труд писателя именно в этот день. Стихи были тут же напечатаны в га­зете.

Из Таллина в 1941 году Юрий при­слал оргсекретарю Союза писателей письмо: «Вечтомову никуда не пу­скай, а то опять удерет на фронт».

Лев Самойлов — сейчас председа­тель военной комиссии правления Союза художников в Москве — в 1941 году был совсем юным матро­сом и работал в газете КБФ вместе с Азаровым, Инге, Скрылевым. Они делали острые плакаты, разоблачав­шие гитлеровских главарей. Лев Са­мойлов и Николай Михайловский вспоминают о работе в редакции, о том, как Инге не только оперативно выполнял задания, но постоянно стремился в самое пекло.

Юрий (он был замечательным му­жем и отцом) вдруг написал оттуда: «Только сейчас я по-настоящему по­нял, что такое дом, что такое се­мья». Но это не останавливало его, не заставляло искать места потише. В июле 1941 года редакция ненадол­го вернулась в Ленинград. Юрий был счастлив, когда его оформили на по­стоянную работу в газету «КБФ». До того он был прикомандирован ту­да. В день, когда Юрий был утверж­ден в должности, он пришел домой с розами, и мы отпраздновали это со­бытие.

Для плакатов «Бьем!» Юрий пи­сал стихи заранее. Самойлов вспоми­нает:

«Инге слегка поводит подбород­ком, словно ему жмет воротник. Я знаю — это у него нервное...

—  Завтра что-нибудь придумаю,— говорит молодой художник, получив стихи.

Инге смотрит на часы:

—  Между прочим, сегодня уже завтра. А вы завтра спали? Нет? Ну вот и отправляйтесь... Хорошо бы, чтобы наш «Бьем!» выходил как можно чаще».

А мне Юрий писал, что задуман сатирический журнал «Балтийский крокодил». Когда Всеволод Азаров был оставлен в Кронштадте, а ре­дакция снова вернулась в Таллин, он писал: «С Севкой работалось лучше».

Они трудились на улице Рауа, в деревянном доме, обосновавшись на кухне. В повести «Море горело» Л. Самойлов пишет:

«Как-то на «кухню» влетел, разма­хивая мокрой газетной полосой, за­спанный небритый Инге:

—  Чье это творчество? Кто решил оказать мне медвежью услугу? Я вас спрашиваю!

Я предполагал, что конфликт воз­можен, но такого взрыва ярости не ожидал. Признаюсь, это я «подпра­вил» его стихи к моим рисункам. Конечно, фраза получилась не ахти, но...

—  Черт знает что! Нахальство! Мальчишка! — бушевал Юрий Алек­сеевич.

В стихах что-то не понравилось редактору. Зная, что перед этим Инге больше суток не спал, я пожа­лел его будить... Инге продолжал шуметь. Грозился снять стихи из по­лосы... Так же стремительно, как появился, он покинул «кухню». Сво­ей угрозы он, впрочем, в исполнение не привел. Дубровский объяснил Юрию Алексеевичу, почему я его не разбудил, и гнев Инге понемногу утих. Но все же под его стихами вместо его имени появился некий Ю. Икаров. А когда я, переделав ри­сунки для плаката, спросил, как быть с этим Ю. Икаровым, он насупился и сказал уже обычным своим ирони­ческим тоном:

—  Я его породил, я его и убью».

...Немногословный, собранный, в

любое время пребывающий, что на­зывается, в творческой форме, он ни­когда не отказывался от самой сроч­ной работы, будь то стихотворение, фельетон или подтекстовка. Писал он быстро, но не поспешно. Не вы­носил неряшливости, «красивости». Вася Скрылев как-то прочитал ему свои новые стихи. Инге внимательно прослушал их, потом спросил:

—■ Куда понесешь?

—  На машинку.

—  Не торопись. Снеси их сперва под машинку. В парикмахерскую. Состричь кудряшки.

Он взял карандаш и безжалостно прошелся по скрылевской рукописи. На его замечания, часто саркастиче­ские и колкие, Вася никогда не оби­жался, как, впрочем, кажется, не оби­жались и другие коллеги по перу: Инге был неизменно доброжелате­лен.

...Обстановка усложнялась. Наши войска покидали Таллин.

Вот что о тех тяжелейших днях вспоминал Самойлов:

«Таллин содрогается и корчится в густом ржавом дыму охвативших его пожаров. В воздух взлетают целые строения. Кажется, город отплясы­вает какой-то нелепый, жуткий та­нец на фоне плавящегося горизонта. В густой черно-зеленой глади вечер­него залива раскалываются и дро­бятся багровой чешуей миллионы от­блесков.

В маленькой тесноватой кают-ком­пании— Гейзель, Инге, Браун, Со­болевский, машинистка редакции Джесси Иванова и я. Инге сосредо­точенно смотрит сквозь бутылочное стекло иллюминатора. Соболевский поднял воротник шинели... он себя плохо чувствует. У Джесси припух­шие заплаканные глаза. Инге отры­вает взгляд от иллюминатора... под­мигивает девушке:

—  Ничего, Джесси, ничего, все будет хорошо. Вот Гейзелю не повез­ло, — Инге старается казаться весе­лым, — в самый канун войны зака­зал себе у портного костюм в Талли­не, а примерка не состоялась.

15 Зак. № 254

433

Книги Ю. А. Инге.

Гейзель подхватывает шутку:

—  Что ж, придется к примерке вернуться».

«Далеко не все обладали таким спокойствием», — рассказывает Са­мойлов. — Огромный транспорт шел на дно, торпедированный подводной лодкой. Там находился госпиталь с тяжелоранеными. Чтобы помочь нм, мы сразу спустили свои шлюпки. А через несколько минут раздался новый взрыв, и наш «Валдемарас» начал погружаться в воду. Все про­изошло в какие-нибудь две минуты. Я видел, как на тонущем ледоколе

Юрий Инге мгновение стоял с вин­товкой в руке, с противогазом через плечо».

...Когда в Ленинград вернулись оставшиеся в живых работники газе­ты «КБФ», я пошла к редактору Бо- роздкину. Он надеялся, что Инге еще придет. Многих подобрали в мо­ре, и они находились на островах, в Кронштадте. Он остановил з

Ссылки:

https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%98%D0%BD%D0%B3%D0%B5,_%D0%AE%D1%80%D0%B8%D0%B9_%D0%90%D0%BB%D0%B5%D0%BA%D1%81%D0%B5%D0%B5%D0%B2%D0%B8%D1%87

https://vk.com/muzej_jurija_inge



Последние новости

18.09.2019
В Таллине вышла книга воспоминаний Валентина Виллемсоо «На грани человеческих возможно...
17.09.2019
#судьбасолдата #поисковикирф Вечер памяти участников Таллинско-Кронштадского прорыва&n...
16.09.2019
Вечер в библиотеке имени Юрия Инге 15 сентября 2019 года стал теплой встречей друзей и единомышле...

Поддержка ФПГ

Фонд президентских грантовФонд президентских грантов оказал доверие НП «Память Таллинского прорыва». Наш проект был отмечен экспертами как заслуживающий поддержки из почти десяти тысяч инициатив, представленных на второй конкурс 2018 года. Нам предстоит большая работа. Спасибо всем за поддержку!