Транспортное судно "Казахстан". Второй конвой


http://militera.lib.ru/memo/russian/rudniy_va3/02.html

В море лучше идти на катере, на тральщике, на эскадренном миноносце, где пассажиры редки и панике железно противостоит воинский устав. Хуже всего попасть пассажиром на огромный, с каютами, палубами, салонами и ресторанами транспорт, почти не вооруженный и перенаселенный. Команда способна воздействовать на пассажиров только одним — собственной доблестью и бесстрашием. Транспорт, если его не защищают сверху, с моря и под водой, едва ли может сам себя защитить.

Но иногда, оказывается, и безоружный транспорт может выиграть морской бой. О таком событии, как о чуде, заговорили в Таллине, когда в Купеческую гавань пришел «Казахстан».

О «Казахстане», кажется, рассказано всё, нет статьи или книги про Балтику сорок первого года, где так или иначе не упомянули бы «Казахстан». И это естественно: он и был тем единственным из двадцати девяти крупных транспортов, который все же дошел до Кронштадта. А вот июльский подвиг всегда замалчивался, потому что он связан с именем, которое было на долгие годы из обращения исключено. В 1961 году доброе имя этого человека восстановил трибунал по почину старого морского журналиста из газеты «Водный транспорт» Георгия Александровича Брегмана. Калитаев — его юношеская репортерская привязанность, он узнал его, еще бегая хроникером ленинградского [59] отделения «Комсомольской правды» по причалам морского порта, и, как часто бывает у журналистов, разглядел в нем настоящего моряка. А потом каждый поступок избранного героя становился личной радостью для репортера, втайне мечтавшего когда-нибудь и что-нибудь о нем написать. Во время войны, лежа после ранения в госпитале, репортер узнал о постигшей капитана беде, но единственно, что мог сделать, выйдя из госпиталя, расспрашивать и расспрашивать тех, кто не вычеркнул Калитаева из памяти. Таких было много, все старые моряки считали, что Калитаев не мог совершить ничего худого в жизни, но только в шестидесятые годы это удалось доказать. Друзья добились пересмотра забытого дела Вячеслава Калитаева. Но вот годы идут, а во всех изданиях и переизданиях, где упоминается «Казахстан», по инерции пишут так, словно ничего не изменилось. Никто теперь его не хулит, но никто и не поминает добром — нет человека, будто и не было. Потому есть смысл вернуться к старым записям про этот транспорт.

Эвакуацию Таллина начали днем 27 августа одновременно с нашей сильной контратакой на разных участках сухопутья. Сотни груженных ранеными, эвакуируемыми, бойцами, промышленным оборудованием и боевой техникой кораблей и судов собрались в колонны в районе острова Нарген. «Казахстан» грузили тогда, когда немцы уже рвались к «Русалке» в парк Кадриорг. Над берегом болтались аэростаты, корректирующие огонь фашистских орудий и тяжелых минометов по гаваням и по внешнему рейду. «Казахстан» принял три с половиной тысячи пассажиров, большей частью, это были раненые бойцы, женщины с детьми, матросы и офицеры.

Утром 29 августа возле острова Нарген «Казахстан» вошел в общий кильватерный строй. Этот строй вытянулся на несколько десятков миль и разделился на караваны. Предстояло пройти 220 миль — через минные поля, под огнем тяжелых береговых батарей справа и слева, под ударами бомбардировщиков и штурмовиков, отражая атаки подводных лодок и торпедных катеров. И главное, без защиты с воздуха, без прикрытия, потому что все аэродромы на побережье уже были нами потеряны, а до аэродромов Ленинграда далеко. Люди, тысячи и тысячи людей, военных и гражданских, раненых и здоровых, были всюду — и на боевых кораблях, и на транспортах, и на тральщиках, [60] и на катерах, и на портовых буксирах, и на карликовых шаландах. Тральщики, а их было не так уж много, расчищали путь от бесчисленных мин, выводили из-под удара боевые корабли, которым предназначалось оборонять Ленинград. Но некому было подсеченные мины расстреливать; отведенные от впереди идущих судов, мины оставались на поверхности, был шторм, он нес ночью мины на фарватер, по которому шел последний, девятый, караван.

Капитаны помнят и вновь вспоминают таллинский переход. Раны рубцуются, но не заживают.

Вначале отстал «Казахстан», отстал потому, что в спардек попала бомба — она повредила машину, вызвала пожар. Потом ночью подорвалась на плавающих минах «Луга». Позади нее шел теплоход «Вторая пятилетка». С его мостика видели пламя внезапного взрыва впереди, задранную корму и оголенный винт «Луги». В ее носовом трюме лежали триста раненых — их затопило сразу. Переборки других трюмов выдержали внезапный удар, и людей оттуда удалось спасти. Тральщики, катера, шаланды шныряли возле погибающей «Луги», собирая живых. Ее капитан и двенадцать матросов перешли на идущую позади «Вторую пятилетку».

После бурной ночи настал штилевой августовский день. Я говорю о погоде. Взрывы на море продолжались, в небе носились фашистские бомбардировщики и штурмовики. Караван миновал красную башню маяка на Родшере. Перед «Второй пятилеткой» шел теперь «Балхаш». Его атаковали «фокке-вульфы», и через десять минут он затонул. Потом погиб «Тобол». Все атаки сосредоточились на «Второй пятилетке». После двадцатого налета она потеряла ход и стала носом погружаться в воду. Катера, шлюпки, буксиры — вся славная балтийская мелочь, без которой не спастись бы тысячам людей, сняла с теплохода пассажиров.

На борту полузатопленного теплохода остались четверо: механик, электрик, капитан «Второй пятилетки» и военврач из пассажиров. Николай Иванович Лукин — капитан «Второй пятилетки», вспоминает, что им сообща удалось даже запустить главный двигатель — теплоход еле заметно пошел вперед. Это разъярило фашистов, они снова набросились на «Вторую пятилетку». Очередная бомба доконала теплоход. Теплоход тонул. Четверо ничего [61] уже не могли предпринять. Мимо проходил переполненный катер «МО». Командир крикнул, что рискнет взять еще двоих. Лукин приказал сойти на катер электрику и механику. Сам он остался с военврачом. Командир катера кричал капитану в мегафон: «Мы за вами вернемся!» Но разве можно было в такой обстановке на это надеяться! Лукин отдал военврачу спасательный пояс и уговорил его плыть на восток. Близок Гогланд, возможно, удастся доплыть. Потом и он соорудил себе маленький плотик из двух прочных лючин — щитов с грузовых люков. Но так мало оставалось надежд на спасение и так страшно бессмысленно погибать, что капитан решил вернуться к судну. Уж если тонуть, так на нем.

Катер пришел, неведомо через какой срок, но пришел, когда Лукин подплывал к своему теплоходу. Лукин закричал: «Возьмите!» С катера ответили, что они идут за капитаном. Лукин крикнул, что он и есть тот капитан. Его подобрали. Он упросил командира разыскать военврача. Командир катера нашел и подобрал военврача. Тогда Лукин уговорил командира подойти к тонущему теплоходу. Опасно, но нужно, раз капитан остался в живых. Лейтенант, командир катера, это понял и подошел. Капитан забрался на тонущую «Вторую пятилетку», взял документы и судовую кассу, запасся даже одеждой для себя и военврача и едва успел перескочить на отходящий катер. Командир катера мужественно его ждал.

Сообщая эти подробности про других, я не забываю о главной цели очерка. Но мне кажется, что понять случившееся с Калитаевым можно, лишь почувствовав общую атмосферу тех дней и тех событий.

Итак, 31 августа капитан «Второй пятилетки» прибыл в Кронштадт. На него смотрели, как на воскресшего: было известно, что многих он спас, но сам остался на судне погибать. На берегу в таких случаях не размышляют, кто трус, кто герой. Считался погибшим, оказался живой. Судно потерял, но доставил судовую кассу и документы. Катерники подтверждают: уходил последним. Наградили Лукина потом, ему вручили орден Ленина.

А вот на «Казахстане» давно поставили крест. Кто бы мог подумать, что «Казахстан» еще жив. Он отстал в начале перехода девятого каравана, горел, дрейф гнал его на мины, под огонь орудий к захваченному врагом берегу. Кажется, все, конец. Но «Казахстан» дошел, единственный [62] из всех больших транспортов дошел. Как та посудина Альфона Янсона, которая тащила из Риги взрывчатку и отстала от остальных на одиннадцать ходовых часов. В таких случаях никогда не разберешь, кто же уходил последним. И при уходе из Таллина, и при эвакуации Ханко, и позже, при уходе из Севастополя, я видел много таких «последних» — и не из хвастовства каждый капитан уверял, что именно он ушел последним; так оно, действительно, было, но за ним появлялся еще один последний. Может быть, потому и утвердилось надолго определение «пропавший без вести». В трагические дни выработалось правило: не видел сам, не говори, что человек погиб.

В шестнадцати милях от южного берега Финского залива, на полпути между Наргеном и Гогландом, есть небольшой скалистый островок Вайндло, иначе его называют Стеншер, — всего 512 метров длины и 149 метров ширины. По существу, каменная гряда в море. На ее возвышенной части стоял известный мореплавателям круглый чугунный маяк, окрашенный в белый цвет. Маяк был связан подводным кабелем с побережьем, но в это время побережье занял враг. На западе остались наши гарнизоны на Моонзундском архипелаге, на Осмуссааре и Гангуте. На востоке — самый ближний наш гарнизон на Гогланде. И все же в те дни на Вайндло еще жили матросы поста службы наблюдения и связи. Не было им приказа оставить пост. Вот к этому островку и приткнулся обгоревший, еще дымящийся «Казахстан». К тому времени из тридцати пяти членов экипажа в строю осталось семеро, и среди травмированных пассажиров то и дело возникали зловещие панические пересуды о трусости команды, о шлюпке, спущенной во время бомбежки, о якобы сбежавшем капитане. Но те, кто спасал судно, знали: капитан не сбежал. Может быть, он сброшен взрывной волной, может быть, убит, потонул, может быть, плывет в волнах, раненный, — сбежать он не мог.

Семеро из команды «Казахстана» спасали транспорт. Им помогли многие пассажиры. На транспорте шел писатель Александр Ильич Зонин, скончавшийся в шестьдесят втором году. Он не раз вспоминал этот поход, хотя потом на его долю выпало немало других тяжких переживаний, он укорял своих друзей, коллег за нежелание до конца разобраться и восстановить правду о «Казахстане». [63]

Он просил, чтобы те, кто писали на основе односторонних рассказов, сами исправили и дополнили свои очерки. Он твердил: «Семеро не могли спасти транспорт». Он оставил письмо, переданное вместе с его архивом в Военно-морскую библиотеку, оно не предназначалось полностью для публикации, но в нем есть подробности, которые дополняют картину дрейфа «Казахстана» к Юминде и расширяют представление о его спасителях.

Неуправляемый корабль несло на минные поля и к занятому врагом берегу. Люди прыгали за борт, спускали шлюпки. «Я посмотрел вниз, за борт, — писал Зонин, — и увидел кронштадтский пожарный катер. Он пробовал заливать огонь, но напор его струй был невелик, вода рассеивалась брызгами у мостика. Еще можно было у самого борта обойти стенку ширившегося огня. Мы проскочили с адъютантом комдива Сутурина, но через несколько минут назад пути уже не было... У самого форштевня и в малярке, находившейся здесь под палубой, я оказался в организованном коллективе, вожаками которого были батальонный комиссар Гош, зенитчик майор Рыженко, капитан с забытой мною грузинской фамилией, хроменькая машинистка из штаба Сутурина, чуждая страха и поглощенная заботой о нас, мужчинах, таких беспомощных в сравнении с нею в устройстве жилья, питания и т. д. Здесь, благодаря зенитчикам и особенно благодаря хриплым командам Рыженко (голос майора, уставший после двухсуточного непрерывного отдавания команд в таллинских арьергардных боях, временами совсем отказывал, и он просил меня повторять его шепот громко), было меньше паники. Вера в защиту двигала людьми, когда они массовыми усилиями, используя самую мелкую посуду — ведра и каски, затушили пожар. Эта вера заставляла жечь в тех же касках ветошь, чтобы в очередные налеты немцев, когда уже израсходовали боезапас, маскировать корабль, брошенный и горящий. Вера эта не позволила зенитчикам воспользоваться уже связанными на воде в плот пустыми ящиками от боезапаса. Рыженко особенно беззвучно и особенно взволнованно заставил меня сказать погромче, что балтийцы не оставляют товарищей в беде. Он заставил меня даже — для повышения политико-морального состояния массы — пообещать, что к нам идет помощь, что о нас все знают по радио. А в действительности у малярки между налетами (мы насчитали [64] 164 бомбы, сброшенные в округе нашего судна) мы безнадежно возились с испорченным радиопередатчиком».

Сообща с оставшимися в живых членами команды наиболее активные пассажиры решили, что главное — прекратить дрейф, стать на якорь. Один инженер, раненный, потребовал отнести его в котельную — там он указывал, что делать, чтобы восстановить ход. Машину отремонтировали, ведрами наполнили водой котел, разожгли топку, подняли пар и своим ходом кое-как дотянули до узкой скалистой гряды. На островок выгрузили женщин, детей, раненых. Зонин свидетельствует, что без решимости батальонного комиссара Гоша «пойти на катере на Гогланд и добиться там средств для эвакуации островитян не было бы и средств для того, чтобы стащить «Казахстан» с мели и отконвоировать в Кронштадт...» 31 августа над островком снизился наш самолет и сбросил вымпел с известием, что будет оказана помощь. Потом подошли тральщики и катера, сняли пассажиров и забрали матросов поста СНиС. По приказу командующего флотом матросы взорвали маяк.

А «Казахстан», облегченный, почти разгруженный, потихонечку продолжал двигаться на восток. Его вели семеро торговых моряков и их добровольные помощники из пассажиров. На разрушенном мостике находился штурман Леонид Загорулько — в то время старший в команде. В корме у ручного привода руля — боцман Гайнутдинов. На мостике, рядом со штурманом, дежурил красноармеец с полевым телефоном. Провод был протянут на корму. Там, на корме, другой красноармеец принимал команды штурмана и передавал их боцману. «Казахстан» двигался без приборов, без карт. Самыми совершенными приборами были эти два полевых телефона. Имена телефонистов неизвестны — они были пассажирами.

В Кронштадт «Казахстан» пришел обожженный, полуразрушенный, словно с того света. Правительство наградило семерых членов команды орденами Красного Знамени. Многие из тех, кто служил на флоте в сорок первом году, помнят приказ Верховного Главнокомандующего № 303 от 12 сентября 1941 года, зачитанный перед строем на всех кораблях и на всех судах. В приказе было сказано: «Благодаря самоотверженности и беззаветной преданности Родине оставшихся на судне второго помощника Загорулько Л. Н., старшего механика Фурса В. А., [65] боцмана Гайнутдинова X. К., машинистов СлепнераЛ. А. и Шишкина А. П., кочегара Шумило А. П. и кока Монахова П. Н., невзирая на то что самолеты противника сбросили более ста бомб, ликвидирован был пожар и судно своим ходом приведено к месту постоянной стоянки».

Все так. Все правильно. Не хватало только имен пассажиров. Не было имен батальонного комиссара Гоша, майора Рыженко, капитана Горохова, полковника Потемкина, писателя Зонина, политрука Блохина, полкового комиссара Лазученкова, старшин Абрамова, Сазонова, краснофлотца Широкова, который руководил тушением пожара в машинном отделении, никто так и не знает даже фамилий тех красноармейцев-телефонистов и хроменькой машинистки из штаба комдива Сутурина — все они без имени или с именем поминаются в докладных записках, полученных членом Военного совета Балтийского флота Вербицким и переданных в архив Военно-морских сил.

Не было в рассказах, в публикациях, да и в самом приказе доброго имени капитана Вячеслава Семеновича Калитаева. Впрочем, в приказе он поминался, но словом недобрым и несправедливым, на основании поспешной и неправильной информации. Потому и необходим к этой истории постскриптум.

Этого капитана давно знали на наших морях. Он водил самые знаменитые в советском торговом флоте суда. Вырос под Новороссийском, на Черном море, в поселке Бета, и еще мальчишкой в гражданскую войну доставлял на парусниках в тыл белых оружие для партизан. В двадцать пятом году, окончив в Ростове-на-Дону мореходное училище, поступил в Балтийское пароходство. На теплоходе «Кооперация» капитан Калитаев доставлял из Испании в Советский Союз детей защитников Мадрида и Барселоны. На «Кузнецкстрое» пережил долгий плен в японском порту Хакодате. За судьбой «Кузнецкстроя» и его команды следили тогда читатели газет всего мира. Когда «Кузнецкстрой» вернулся на Родину, ТАСС передало подробный рассказ Калитаева о пережитом, и есть смысл хотя бы частично воспроизвести его. «В феврале, — рассказывал Калитаев, — выгрузившись в Петропавловске на Камчатке и приняв на борт пассажиров, мы снялись с якоря и взяли курс на Владивосток. Пять дней шли в благоприятных условиях. Вечером 17 февраля, когда проходили [66] Сангарский пролив, поднялся сильный шторм. Пароход шел без груза, и встречный циклон бросал судно из стороны в сторону. Корабль потерял управляемость. Во время шторма я дважды по радио информировал власти японского порта Хакодате, что буду вынужден зайти и отстаиваться. Шторм усиливался. Двигаться вперед стало совершенно невозможно. В час ночи 19 февраля «Кузнецкстрой» отдал якорь на внешнем рейде Хакодате. К обеду шторм утих, и я повел судно в порт, чтобы, приняв уголь, снова взять курс на Владивосток. В порту наш пароход был встречен, как обычно принимают иностранное судно. Оформляя документы и производя досмотр, портовые власти никаких претензий к нам не предъявили. Когда же все формальности были закончены, на борт «Кузнецкстроя» явился наряд полиции из 15 человек. Полицейские намеревались произвести на судне обыск. Я, как капитан судна, и присутствовавший в это время на пароходе советский консул заявили решительный протест. Утром 20 февраля мы начали готовиться к погрузке угля. Однако уголь нам не дали. Вскоре на судно явились усиленный наряд полиции, два прокурора, следователи, переводчик — всего около 50 человек. Среди них, как выяснилось впоследствии, были также агенты японской разведки». Вопреки протестам Калитаева и советского консула, полицейские устроили обыск, ни к чему придраться не смогли, но объявили судно арестованным, предложили консулу покинуть его и затеяли допросы пассажиров, команды и самого капитана. «Меньше всего японцы касались захода «Кузнецкстроя» в Хакодате, — рассказывал Калитаев, — больше всего их интересовали вооружение и морально-политическое состояние нашей Красной Армии. Я тут же с возмущением отверг подобные вопросы». Калитаев и его команда не поддались на угрозы, соблазны, провокации, их запугивали, врозь и вместе таскали на берег в разведку, ночами допрашивали и избивали, но ни в экипаже, ни среди пассажиров жандармы не нашли предателя. Тогда Калитаева, его матросов и часть пассажиров засадили на месяц в тюрьму, пытались судить, но процесса не получилось. 9 апреля «Кузнецкстрой» пришел наконец во Владивосток. Толпы людей встретили в порту отважных моряков. Я напоминаю о предвоенных событиях, за которыми мы, молодые люди тех лет, жадно следили, мы гордились мужеством и твердостью [67] Вячеслава Калитаева и его команды, как гордились героями Халхин-Гола, Хасана, Испании и Севера.

В 1938 году Калитаев в Арктике принял «Казахстан», там его наградили орденом за сложный по тем временам рейс Северным морским путем из Мурманска к устью реки Яна.

Когда началась война с белофиннами, Балтике срочно понадобился мощный ледокол. Балтийскому флоту предстояло действовать в водах замерзающих заливов. «Ермак» в то время находился в Арктике. Калитаеву поручили сопровождать из Арктики в Балтику ледокол. «Казахстан» под командой Калитаева был назначен ведущим «Ермак» пароходом. Ему поставили трудную, чисто военную задачу: в случае нападения миноносца или подводных лодок отвлечь их от «Ермака» и удар принять на себя. Шхерами вдоль берегов Скандинавии «Казахстан» провел «Ермак» из Арктики в Балтику и в декабре привел в Либаву, где тогда, по соглашению с правительством буржуазной Латвии, получил право базирования наш флот. Там, в Либаве, на ледокол и лесовоз напали подводные лодки и самолеты. Через короткое время «Ермак» и «Казахстан» двинулись дальше в Финский залив.

18 января 1940 года «Казахстан» застрял во льдах возле острова Соммерс. «Ермак» окалывал вокруг лесовоза лед, когда в воздухе появились самолеты с красными звездами. Это были маннергеймовские самолеты, замаскированные под советские. В сорок втором я сам, находясь на канонерской лодке «Красное знамя» возле острова Лавенсаари, видел такие самолеты, похожие на наши «чайки»: они зашли со стороны солнца и внезапно обстреляли нас из пулеметов, но зенитчики сумели их отогнать. А тогда, в 16 часов 18 января 1940 года, как записано в вахтенном журнале «Ермака», самолеты с красными звездами сбросили на ледокол девять бомб: часть упала за кормой — в пяти и пятнадцати метрах от судна, другие — впереди по курсу «Ермака». Ледокол не был поврежден. Одновременно с бомбежкой по «Ермаку» и по «Казахстану» открыла огонь тяжелая батарея с финского острова Кильписаари. Выдержали и это. Не смог в тот день «Ермак» вызволить Калитаева.

«Казахстан» остался на зиму в северо-восточной бухточке Соммерса, занятого нашими разведчиками, в непосредственной [68] близости от берегов противника. Его использовали как базу для действий разведывательных групп. Противник посылал для его уничтожения специальные отряды лыжников, направлял на санках самодвижущиеся торпеды, обстреливал дальнобойными, нападал с воздуха. Всю зиму вместе с командой защищали «Казахстан» флотские разведчики и флотская авиация.

В начале апреля «Ермак» провел к Гангуту караван транспортов, в том числе и «Вторую пятилетку». На обратном пути он подошел к Соммерсу, высвободил «Казахстан» и провел его в Ленинград. Вячеслав Калитаев и его команда занялись ремонтом лесовоза.

И вот в начале июля 1941 года Вячеслав Калитаев повел «Казахстан» из Ленинграда в Таллин.

На рассвете, еще до восхода солнца, на «Казахстан» напали два немецких торпедных катера. Они появились внезапно с правого борта, и сигнальщик сразу доложил о двух стремительно приближающихся торпедах. Судьбу пассажиров, экипажа, судна решала мгновенная и точная реакция капитана и четкое, быстрое исполнение его команд в машине и на руле. Вниз, в машинное отделение, людям, не видящим, что происходит наверху, с мостика сообщили о торпедной атаке. И тотчас последовали одна за другой команды капитана, основанные на молниеносном расчете курса корабля и курса угрожающих его борту торпед. Он скомандовал «Право на борт!» рулевому и врубил ручку телеграфа на «Самый полный вперед». Калитаев повернул транспорт на торпеды, на пересечение их курса. Это был единственный в таком положении шанс уклониться от удара. Атакующие тоже рассчитывают точно, стреляя так, чтобы атакуемый не успел сделать никакого маневра — ни застопорить ход, ни проскочить вперед, дав самый полный ход, ни отвернуть в сторону от пересечения с курсом торпед. Но Калитаев нашел неожиданный маневр, срезая путь навстречу торпедам. На грани времени он спас транспорт, проведя обе торпеды в каких-то сантиметрах от корпуса — под кормой.

Можно было предположить, что это счастливый лотерейный билет. Но час спустя на «Казахстан» напали шесть торпедных катеров. Двух отогнал шедший в охранении транспорта сторожевик. Четырем удалось выйти в атаку. Первая пара торпед снова шла в правый борт, [69] только одна, ближняя по курсу, опережала другую. Калитаев это использовал. Прежний маневр он повторил с небольшой поправкой: пропустил под кормой сначала первую, потом вторую торпеду. Две следующие торпеды противник бросил с таким интервалом, что в повторении маневра уже не было смысла: та, что дальше от курса транспорта, была пущена раньше и шла впереди, ближняя шла уступом, отставала от первой. Калитаев понял, что, идя навстречу полным ходом, он может уклониться от удара только одной торпеды, но неизбежно подставит себя под вторую. Тогда он скомандовал «Лево на борт!» и стал поворачивать к торпедам кормой, рассчитывая оказаться в коридоре между ними. Только огромный опыт, обостренное чутье и истинный морской талант позволили капитану точно поставить судно в узкий коридор. Сантиметры вправо, сантиметры влево — конец. Обе торпеды проскользнули вдоль бортов. «Казахстан» занял выгоднейшую позицию — кормой к атакующим. Но впереди мелководье и берег, а надо идти в Таллин. Ложась на курс, Калитаев вынужден был снова подставить под удар правый борт. Противник не упустил эту возможность. Атакуя в третий раз, а по общему счету в то утро — в четвертый, противник сузил коридор и почти не оставил интервала между двумя торпедами. Нет времени развернуть транспорт, нет надежды на прежние удачи, всё приготовлено на случай, если торпеда попадет в борт. Но мозг капитана работает молниеносно, диктует ему новый курс, положение по отношению к торпедам под определенным углом. Одна торпеда идет под полубак, другая — под корму. Ожидание — взрыва нет. Первый доклад сигнальщика: «Прошла под ледокольным срезом». Еще мгновенье — и снова доклад: «Исчезла под кормой, прошла под кормовым подзором». Обе прошли. Все восемь торпед — мимо. Конечно, для такого лотерейного билета надо было иметь великолепных рулевых и механиков, слаженный экипаж, исполняющий замысел и решение капитана с поразительной точностью. А сам капитан, когда я расспрашивал его в Таллине об этих атаках, ответил и мне и всем осаждавшим его корреспондентам похвалой судостроителям: «Прекрасно управляемое судно».

Теперь вернемся к августовскому переходу. Вячеслав Семенович с первой минуты этого перехода стоял на командном мостике. Когда «Казахстан» атаковала подводная [70] лодка, это он, Калитаев, мастерски сманеврировал и снова избежал торпед.

Транспорт начали жестоко бомбить. Калитаев быстро поднялся на верхний мостик к сигнальщикам и к командиру размещенных на судне зенитных автоматов. Там в это время был самый опасный и самый важный для транспорта командный пункт.

Бомба убила командира-зенитчика, сигнальщиков, всех, кто был на верхнем мостике. Калитаева воздушной волной сбросило вниз. Он потерял сознание. «...Я почувствовал грохот и треск ломающегося потолка и рубки, больше ничего не помню, — рассказывал потом Калитаев следователю. — Пришел на какое-то время в себя, не знаю, через какой промежуток времени, я лежал на правой стороне мостика головой к трапу, ведущему на верхний мостик... Почувствовал, что вся голова и шея мокрые, провел рукой по затылку... вся в крови. Никаких ранений я после у себя не обнаружил... Пришел в сознание я уже в воде, мимо меня проходила корма судна, и я заметил, что винт еле-еле вращался... Кругом меня в воде было много народа, и метрах в 60–80 позади полузатопленная судовая шлюпка, вокруг которой барахтались человек 10–15. Я скинул с себя пиджак и ботинки и держался на воде, пояса у меня не было, да я его в рейсе и не надевал, чтобы не создавать панику... С полчаса я держался на воде. А затем вместе с матросом 2-го класса Ермаковым и третьим механиком Котовым был подобран на подводную лодку «Щ-322» — вместе с другими плавающими». Лодкой «Щ-322» в то время командовал капитан-лейтенант Ермилов. Калитаев не мог вернуться к своему судну. Лодка доставила его в Кронштадт. Доставила раньше, чем туда пришел «Казахстан».

Так сложились жизненные обстоятельства: капитан оказался на Большой земле раньше, чем его героический транспорт.

Время в Кронштадте было такое, когда каждый час люди воскресали из мертвых, сиротели или рождались вновь. Быстро распространялись и слава и худая молва. Кто-то постарался изобразить дело так, будто капитан бросил свой транспорт в беде.

Каждый случай гибели корабля или судна должен быть расследован, особенно если капитан или командир остались в живых. В этом деле возникла путаница, но [71] никто, кажется, не сомневался в безупречности такого человека, как Калитаев. Даже если обстоятельства складывались против него. Обстоятельство, впрочем, единственное: прибыл в порт раньше, чем туда прибыло судно. В характеристике, составленной уже после случившегося — 11 сентября 1941 года и подписанной начальником пароходства Н. А. Хабаловым и начальником политотдела З. А. Россинским, о Калитаеве говорилось, что он волевой, дисциплинированный и мужественный человек, сохранивший судно в опасных условиях зимовки во льдах на линии фронта. Две судебно-медицинские экспертные комиссии признали капитана «невменяемым» в момент случившегося. Все семеро выживших членов экипажа без оговорок защищали капитана — это и теперь подтверждено архивными данными. Из семерых только четверо дожили до победы, они плавали на других судах и на других морях. Трое погибли на фронте, защищая Ленинград.

Есть в моем дневнике запись про августовскую ночь сорок третьего года в Кронштадте, проведенную в комнате начальника клуба артиллерийского дивизиона. Начальник клуба Левченко служил когда-то на миноносце «Карл Маркс», потом — в Таллине, он был пассажиром «Казахстана». Мне безумно хотелось спать, но всю ночь я слушал его рассказ. Он плакал, вспоминая о капитане, которого засудили зря.

Следствие закончилось благоприятно для Калитаева. Эксперты-медики подкрепили выводы следователя. Но где-то шел, продвигался из инстанции в инстанцию обширный доклад о героическом «Казахстане», основанный и на фактах, и на слухах, и на эмоциях, не выверенный, не очищенный от случайных домыслов, от страшной лжи. Когда пришел приказ № 303, следствие повернуло на предопределенный путь. Калитаев был расстрелян. А корреспондентам, писавшим о «Казахстане», сказано было коротко: «Это имя надо вычеркнуть».

Требуется еще одно добавление. Дело Калитаева в канун XXII съезда было затребовано из архивов Подольска в трибунал Ленинградского военного округа и пересмотрено. 27 января 1962 года жена Калитаева Вера Николаевна Тютчева, артистка театра оперы и балета имени Кирова, получила извещение, подписанное председателем трибунала полковником юстиции И. Воробьевым: [72]

«Приговор военного трибунала Ленинградского военно-морского гарнизона от 29 сентября 1941 года в отношении Калитаева В. С. отменен и дело производством прекращено за отсутствием состава преступления. Гр-н Калитаев В. С. реабилитирован посмертно».

Как сообщить об этом дочери, она была маленькой, когда расстреляли отца, и мать не сказала ей, где и как отец погиб. Мать бережно сохраняла все, что осталось от отца — его расчетные книжки, документы о его предвоенных наградах, короткие записки из Антверпена и из моря Лаптевых, любительские снимки команд, с которыми он плавал, и пароходов, которые он водил, пейзажи южных и арктических морей, таинственные открытки с видами штормов в Бискайе и вытравленными в те годы цензурой текстами на обороте — это была Испания, секрет, романтика поколения, принявшего первый бой с фашизмом. В годы блокады Вера Николаевна жила в Ташкенте, грузила картошку, работала кем придется, прожила тяжкое время, растя маленькую Ирину. После войны она вернулась в Ленинград и снова танцевала на сцене. Она вырастила умную, одаренную дочь, художницу по керамике, цельностью характера и устремленностью напоминающую отца. И в театре, и в большой коммунальной квартире на проспекте Кирова, где Вера Николаевна много лет живет с дочерью, знали о горькой судьбе ее мужа. Двадцать семей в этой квартире соседями. Но во всех двадцати за эти десятилетия не нашлось ни одного непорядочного человека, который убил бы дочь Вячеслава Калитаева «правдой» об отце. Дочь росла, считая по праву отца мужественным моряком, погибшим на войне. Он и погиб героем на войне, что подтвердило время.

 

http://www.randewy.ru/pam/struk12.html

Транспорт «КАЗАХСТАН»

 

 



4 сентября в 09.10 в Кронштадт пришел транспорт «Казахстан». Никто не знал о судьбе этого судна с момента рассредоточения конвоя около острова Вайндло. Прошло пять с лишним суток с момента как судно покинуло Таллинн. Радиосвязь на переходе была ограниченной. Во время бомбежки порвались антенны. Радист убит. «Ходовой мостик разбит. Корабельные мачты обуглились. Изнутри торчали доски и искореженное железо. В бортах над водой зияли ужасающие черные пустоты» - так писал Михайловский. Только Господу Богу было известно, как транспорт остался на плаву и доплелся до Кронштадта. 

Это было обыкновенное грузовое судно, которое осуществляло транспортные операции между портами Балтийского моря. С началом войны его передали в распоряжение Балтийского флота для перевозки грузов военного назначения. Во всяком случае, в список судов вспомогательного флота «Казахстан» не входил. Капитан и команда были гражданскими лицами, не имеющие к ВМФ никакого отношения. С угрозой минной опасности транспорт посылать на объекты перестали, и он встал на швартовы у одного из причалов Купеческой гавани. 
 По сведениям из Морского регистра 1939 года «Казахстан» был приписан к Ленинградскому морскому пароходству и имел позывной UVBW. Лесовоз был построен в 1937 году во Франции на судостроительном заводе Сен-Назер. Длина парохода составляла 105,9 м., ширина 14,65 м., высота надводного борта 7 м., осадка в полном грузу 6.1 м. Немецкая паровая машина фирмы Бауэр-Вах тройного расширения и турбина обеспечивали мощность 1650 л.с., что позволяло развивать ход не более 11 узлов. 10 грузовых стрел могли поднимать груз от 5 до 15 тонн при помощи электрических лебедок, которые работали от 3-х генераторов общей мощностью 138 киловатт. 
Пользуясь передышкой в рейсах, команда занималась ремонтом судна. Старший механик Владимир Антонович Фурса нес на судно все, что мог найти на заводе в Копли и снять с разбитых кораблей. Машины были изношены после тяжелого похода в Арктику, требовалось менять фланцы, клапана и другую мелочь. Капитан Вячеслав Семенович Калитаев не ругался, зная запасливость стармеха. Кок П.Н.Монахов усиленно кормил экипаж ухой, пользуясь глушенной рыбой, которую вылавливали в изобилии. Второй помощник капитана Л.Н.Загорулько занимался навиг



Экипаж

Прокопец
Прокопец
1912
Калитаев
Калитаев
1899 год


Последние новости

19.05.2018
Музей истории Риги и мореходства (Латвия) - экспозиция му...
19.05.2018
С ПРАЗДНИКОМ ТОВАРИЩИ БАЛТИЙЦЫ!!! День Балтийского флота учрежден: приказ Главнокомандующего ВМФ...
08.05.2018
Дорогие друзья,поздравляем вас с Днём Великой Победы!Желаем вам здоровья, успехов в вашей нужной ...