Блокадные воспоминания

Мы публикуем эти уникальные воспоминания, впервые сейчас вышедшие в журнале "Второй Петербург", №4, 2023 год, сс.83-100. Гл.ред. В.А.Рыбакова.

Первая часть. Продолжение следует.

ВОСПОМИНАНИЯ

студийки Елены Андреевны Вечтомовой (Литературное объединение "Радуга")

Рогнеды Викторовны Колбанцевой, р. 19 января 1931 г.

О детстве и ранней юности

14.04.99.

Решила написать воспоминания о своем детстве и, может быть, юности. Моя мама, Галина Алексеевна Карандина оставила подробные воспоминания о своей жизни, о семье, о родственниках вплоть до начала 60-х годов. О последующих годах, к сожалению, написать не успела. Я же хочу написать о своем личном восприятии событий, о тех моментах, о которых не упомянуто в маминых мемуарах. О некоторых эпизодах войны мама писала в старости («Зга», тетради 6 и 7), наверное, не все уже чётко помнила, как, впрочем, и я. Поэтому в наших мемуарах есть расхождения, хоть и не слишком существенные.

Дошкольные годы

Некоторые моменты своего детства я помню, наверное, лет с четырех. Надо отметить, что нас детей в семье было двое: мой брат Руслан был на год и 3 месяца младше меня. Естественно, я не помню его появление на свет, поэтому у меня было ощущение, что нас всегда было двое. Я очень редко произносила «я», всегда «мы». Это продолжалось, наверное, до юности. А в душе оставалось до самой смерти Руслана в сентябре 1976 года. Всё детство мы были очень дружны.

Вот самые ранние воспоминания. К нам приехала сестра бабушки (маминой мамы) тетя Маня. Однажды утром мы оказались в комнате, где спала тетя Маня, и увидели, что из-под одеяла на пол стекает струя воды. Мы радостно закричали:

- Тетя Маня кхи, тетя Маня кхи! (Что на нашем языке значило – описалась).

Наверное, нам было приятно, что не только с нами случается такой грех!

Прибежали взрослые. Выяснилось, что тетя Маня с вечера положила в ноги бутылку с горячей водой (тогда это заменяло грелку), а пробка к утру выскочила. Конечно, поняла я это гораздо позже.

Примерно в это же время или немного позже нам сказали:

- Сегодня у тети Мани день рождения. Ей исполнилось 50 лет.

Я удивилась:

- Тетя Маня, а почему ты большая, ведь к старости все растут вниз, в 50 лет ты должна быть совсем маленькой!

Почему-то к своей бабушке я это правило не применяла, возможно, она была ниже, чем сестра, хоть и старше.

Помню, что я стою в детской, в комнату входят мама и бабушка, мама что-то большое держит в руках. Мама говорит:

- Аденька (я себя назвала Адя, так меня и звали до самой школы, хотя иногда говорили и Неда и производные от него), – тебе сегодня исполняется 5 лет, ты теперь большая.

И мне дарят детскую швейную машинку.

Помню, как нас купали в ванне. Нагревалась вода дровяной колонкой. Дрова приносил дворник дядя Ваня (или Иван, как его называли взрослые). Когда мы были совсем небольшие, нас с Русланом купали вместе (ванна была большая), а потом – по очереди. Купала нас мама. Я запомнила, как мама вытирает мне голову и поет:

- Вейтесь, вейтесь, волосёнки, вейтеся у Недусёнки, волосёночки, у Недусёночки!

Я была уверена, что именно поэтому у меня вьются волосы. Однажды я расплакалась:

- У всех волосы, как волосы, а у меня – вьются.

Самое интересное в процессе купания было возвращение в свою комнату. Дело в том, что наша детская находилась в начале длинного коридора, а ванная в конце, даже надо было еще свернуть налево в маленький коридор, который вел в кухню. Нёс нас на руках из ванной в комнату папа, предварительно каждого закутывали с головой в простыню, так что ничего не было видно. До сих пор помню свое ощущение: какая-то таинственность, неизвестность, желание отгадать, где мы идем. Я по несколько раз спрашивала у папы:

- Уже в комнату завернули?

- Нет.

- А сейчас уже в комнату?

Такая игра происходила каждый раз после купания и не надоедала.

До войны отец работал на заводе им. Воскова, в Сестрорецке. Там ему дали комнату, к нам приезжал он в основном на выходные. Зато летом мы жили в Сестрорецке и виделись с ним каждый день.

Зимой нам очень нравилось, когда папа ездил в командировку в Москву. Он был начальником планово-производственного отдела и ежемесячно ездил в Москву, что-то согласовывать. А нравилось это нам потому, что каждый раз возвращаясь из Москвы, он привозил нам шоколадные конфеты в красивых фантиках. Особенно мне запомнились конфеты, на обертках которых был нарисован черный с ярким белым хвостом петух и написано «Ша-нуар». Я считала, что такие конфеты можно купить только в Москве. И уже взрослая я узнала от мамы, что это был родительский обман. Конфеты иногда покупались и в Ленинграде, но папа нам их давал, когда возвращался из Москвы. Это делалось для того, чтобы мы не просили часто шоколадных конфет. Считалось, что они вредны детям. Кроме того, как я узнала позже, материально наша семья жила стеснённо, часто покупать дорогие конфеты не могли. Но я помню, что в буфете в большой комнате всегда стояли вазочки с цветным драже и подушечками с повидло.

В раннем детстве, в отличие от Руслана, у которого проявлялся ироничный и философский взгляд на жизнь, я была очень чувствительной и быстро могла расплакаться. Не выносила, когда обижают живое существо или над кем-то смеются. Помню летом в Сестрорецке стою у раскрытого окна, любуюсь каким-то жучком, который ползает по подоконнику. Вдруг кто-то из взрослых сбрасывает жучка на землю. Я – в слезы. Мама меня утешает, говорит, что жучку в саду лучше. Как-то я увидела, что кошка поймала мышь, и сразу расплакалась. Мама объяснила, что кошка просто играет с мышкой.

Помню папа читает нам сказку «Дюймовочка». Мне становится очень жалко маленькую девочку и я плачу.

Из дошкольных воспоминаний о бабушке. Мы с Русланом сидим на стульях, рядом бабушка, которая кормит нас гоголем-моголем. Мне ложку, Русику ложку и т.д. Тогда считали, что это очень полезно, а нам он не нравился (мне во всяком случае), вот и приходилось нас кормить. Бабушка была спокойная, уравновешенная, никогда нас особенно не ругала. Она нам читала и рассказывала сказки. Но мне кажется, больше всего времени она находилась на кухне.

Дедушка был серьёзным, строгим и даже суровым на вид. Мы его иногда боялись, он не любил несправедливости и непослушания, и еще не выносил бездельников. Он очень любил меня, я была его любимицей, часто брал меня на руки. Он гордился моими музыкальными способностями. У меня очень рано обнаружился абсолютный музыкальный слух. Я быстро запоминала мелодии, которые пели или играли взрослые, или которые слышала по радио (когда появился приемник и репродуктор). Годам к 6-7 я знала многие мелодии из опер, их названия и фамилии композиторов. Дедушка любил похвастаться мною перед гостями. Помню, пришли какие-то родственники и дедушка стал напевать мелодии из опер, а я отгадывала – откуда и кто композитор. Вообще-то, вся семья у нас была в какой-то степени музыкальной, хотя и на уровне самодеятельности.

Мама немного играла на пианино. Например, произведения польского композитора Присовского – «Сон воина», «Спи, моя девочка…». Что-то подбирала на слух, сочиняла сама. Папа еще до женитьбы учился играть на гитаре… Теперь они иногда музицировали и пели, в основном романсы. Мне запомнились «Ямщик, не гони лошадей», «Ты сидишь у камина», «Сияла ночь» и другие. А еще песню «Девушка из маленькой таверны», особенно мамой любимую.

Впрочем, среди родственников был один профессиональный певец – дядя Слава Мацкевич. Об этом подробно написано в маминых мемуарах. Так что не мудрено, что мой внук Митя уже профессионально учится музыке.

Помню, что меня прослушивали в Доме пионера и школьника, куда мама привела меня отдать учиться музыке – играть на фортепьяно. Я стою у рояля спиной к клавиатуре, а преподаватель-мужчина нажимает ноты. Я их пою. Потом выстукиваю на краю рояля то, что выстукивал преподаватель, потом он смотрит мои пальцы. Потом спрашивает меня:

- Хочешь учиться играть на скрипке?

Я отвечаю

- Хочу.

- А на трубе хочешь?

- Нет, не хочу.

Он смеется и все смеются (в комнате было много каких-то взрослых).

Я начала заниматься в подготовительной группе. Мне очень нравилось и петь, и играть на трензеле (треугольнике). Скрипку мне не давали в руки. Потом я заболела скарлатиной и на скрипке начала заниматься уже в школьном возрасте.

Папа относился к нам очень спокойно, мягко, никогда не ругал, не повышал голос, не наказывал. Правда, зимой мы видели его редко. Мы любили качаться на коленях – я на одном, Руслан – на другом. Папе это было, наверное, нелегко, и он в конце концов говорил:

- Хватит, дайте очухаться!

Нам это слово казалось очень смешным, и мы всегда громко смеялись.

С папой мы ходили гулять в праздники – в Летний сад и на Марсово поле. Там было много гуляющих, люди возвращались с демонстрации, всюду флаги, транспаранты, продают воздушные шарики, мороженое… Возможно, это были уже школьные годы.

Нашим воспитанием, в основном, занималась мама. Нам она казалась очень строгой, мы даже иногда побаивались её. Она нас и ругала, и шлепала, и наказывала, но чаще проводила с нами беседы, учила уму-разуму. Считала, что дети должны быть спокойными, вежливыми, послушными. Перед приходом гостей мама говорила:

- Ребята, если вы что-нибудь будете делать не так, я ничего не буду говорить, только посмотрю на вас строго, вот так, – и показывала, как.

Мы боялись этого её взгляда и при гостях вели себя тихо. Мы спокойно сидели, не вмешиваясь в разговоры взрослых, ничего не просили и т.п. Гости восхищались:

- Какие у вас послушные, хорошие дети!

Мама сияла.

Но, конечно, мама очень много занималась с нами, развивала нас. Учила рисовать, лепить, ставила спектакли – летом на дошкольной площадке в Сестрорецке, зимой – в школе. Читала книги, стихи, но только не волшебные сказки – их она в тот период не любила. Из книг запомнились две: «Кондуит и Швамбрания» Льва Кассиля и какая-то книжка художественная о детях костно-туберкулезного санатория. Там был очень интересный образ врача. Он говорил юным пациентам:

- Чучело-мучучело, дай твое копыто.

С мамой было интересно проводить время.

Ну, а что касается послушания… Позже выяснилось, что такое воспитание не совсем правильно, теперь считают его даже вредным. И действительно, мне оно очень помешало в жизни. В дошкольные годы оно сыграло с нами злую шутку. Дело было летом, в Сестрорецке, было мне лет 5. В доме на Дубковском шоссе, 61 (угол Леонтьевского пер.), где у папы была комната, жили ИТР (инженерно-технические работники) завода им. Воскова. У некоторых были дети. У Ивановых – дочь Майя, ровесница Руслана, сын Игорь (родился при нас, году в 1935 или 36-м). У Косаревых – сын Вова, на год старше меня (о нем напишу позже). У Шиманских – сын Олег или Леля, Лелька, как все его звали. Он был лет на 5-6 старше меня, а старших мы привыкли слушаться. Но Лелька был хитрым, злым, противным мальчишкой, любил поиздеваться над маленькими. Конечно, всё это я поняла позже. А тогда…

Сзади нашего дома был хозяйственный двор, который переходил во двор соседского дома. Помню мы с Русиком и Лелей стоим, прижавшись к углу нашего дома, и Лелька говорит:

- Видите у сараев сено? Бегите и принесите сюда по охапке.

Мы бежим, хватаем сено, поворачиваем обратно и слышим крик женщины из соседнего дома. Дальше провал. Перед глазами следующая картинка: мы с Русиком в комнате, мама нас шлёпает и нещадно ругает, называет воришками и ставит в угол. Не помню, оправдывались ли мы. Просто осталась обида, что нас несправедливо наказали, ведь мы послушались Лельку, он же старший!

Конечно, порой мы с Русланом нарушали мамины запреты. С теперешней точки зрения это были невинные проказы. Что мама узнает – мы не боялись. У нас была круговая порука. Руслан что-нибудь натворит и скажет:

- Неда, не говори маме, а то я про тебя скажу.

И то же самое говорила я.

Какие я запомнила нарушения? Мама не разрешала нам прыгать с крыльца, боялась, что мы покалечимся, а мы прыгали. Не разрешала ходить в чужие квартиры, а мы ходили к Вове Косареву. Не разрешала забираться по старой ветхой лестнице в башенку на углу дома, где все окна состояли из разноцветных стекол, а мы однажды забрались и любовались окрестностями сквозь цветные стекла.

Летом мы папу видели каждый день, но не помню, чтобы он нас за что-то ругал. Теплыми летними вечерами папа часто с кем-нибудь из своих сослуживцев – жильцов дома, играл в шахматы за столиком, который стоял в саду под деревом, рядом с колодцем – прямо перед нашими окнами. Мы наблюдали за игрой или тут же занимались своими детскими делами. Папа научил и нас играть в шахматы. А в выходные дни почти все взрослое население дома играло в волейбол на заднем дворе.

Помню, как летом 1936 года к нам в сад пришли Шнирманы – мамины давние знакомые, которые снимали дачу в соседнем доме. Были Галина Николаевна, возможно, её муж Александр Львович, их дочери Алла и Белла. Алла – ровесница Руслана, а Белла лежала в коляске. Взрослые пошли играть в волейбол, а мы катали коляску, рассматривали маленькую Бебку и, наверное, играли в свои игры. Конечно, Шнирманы приходили к нам не единожды, но особенно запомнилось это посещение. Хотя еще помню, как Руслан и Алла соревновались в чтении – кто лучше читает. Я из-за больных глаз до школы не читала.

В какое-то лето мама организовала детский концерт. По-моему, Алла читала стихи, а мы с Русланом показывали акробатический этюд. Я хорошо делала мостик. Мама для этого случая сшила нам одинаковые костюмы, какие были у дореволюционных борцов – держались на одном плече. Ставила этот номер с нами молодая девушка Маня, младшая сестра маминой подруги Ольги Горной – журналистки и поэтессы. И еще, вместе со Шнирманами ходили в кино смотреть новый фильм «Веселые ребята», а Галина Николаевна угощала развесными соевыми батончиками.

Что еще помню? Как ходили с родителями или с одной мамой на пляж на Финском заливе. Одних нас туда не пускали даже в школьные довоенные годы. С мамой часто ходили в Дубки, она там рисовала. Однажды к ней пристала цыганка, что-то из рисовальных принадлежностей пришлось ей отдать, а она правильно определила мамин характер. С папой ходили купаться на речку (канал), которая протекала в парке Дубки. Папа хорошо плавал и пытался нас научить, но из этого, почему-то ничего не вышло.

Вот, пожалуй, почти все, что запечатлелось в памяти о дошкольных годах.

А теперь о Вове Косареве. Он был на год старше меня, единственным и поздним ребенком. Его очень баловали. Его отец был одним из руководящих работников завода им. Воскова, так что материально они жили хорошо. Отец был высокий, худощавый, нам казался пожилым. Говорили, что он болен туберкулезом. Мать, по-моему, была помладше и красивая.

Они жили в большой угловой квартире на втором этаже круглый год. Впрочем, все семьи, кроме нашей, жили в этом доме постоянно. У Вовы было много дорогих игрушек, например, детский педальный автомобиль, зависть всех окрестных ребят. Вова был красивым мальчиком, знающим себе цену, как я теперь понимаю, он был лидером.

Когда я решила, что я в него влюбилась? Не знаю. Мне кажется, что это чувство жило во мне всегда. Когда играли с куклами в дочки-матери, он иногда считался моим мужем. А может быть в тот момент не было других мальчишек? (Брат не в счет).

Однажды Вова пригласил нас к себе домой. Как я уже писала, мама нам запрещала ходить к кому-либо. Но мы нарушили запрет, любопытство было сильнее. И действительно, нас все там поразило, особенно изобилие дорогих игрушек, игр. Поразила и одна из комнат – угловая, с двумя застекленными стенками в виде террасы.

В другой раз, опять же Вова, сагитировал нас нарушить другой запрет: повел на башенку с цветными окнами.

В какое-то лето Вову на месяц куда-то увезли. Мы знали примерно день его возвращения, и стали готовиться к его приезду. Я, вероятно, во всеуслышание заявила, что, когда Вова приедет мы всегда будем играть в мужа и жену. Майя Иванова, услышав это, запротивилась: это она будет женой Вовы. Я не хотела уступать. Тогда Майя заявила:

- Пусть Вова сам выберет.

Мне было смешно это слушать. Как Вова может выбрать такую глупую и маленькую Майку!

Но как же встретить Вову? Его нужно чем-то угостить… И мы с Русланом придумали. Нам мама почти каждый день давала по прянику. И вот мы стали их заворачивать в газету и прятать под кровать, задвигая поближе к стенке. Однажды мама начала мыть пол, делать генеральную уборку с отодвиганием кроватей. И обнаружила наши запасы. Позвала нас из сада и стала нещадно ругать – зачем мы делаем запасы, портим продукты и т.п. Не помню, чем все закончилось. Но это было второе большое наказание после воровства сена. Мы конечно сказали, что это для Вовы. Правда, пряники были уже жесткие, ведь они быстро черствеют. Не удалось нам встретить Вову с подарками!

Сентябрь 1937 года был, вероятно, теплым, потому что мы еще жили в Сестрорецке. Вова пошел в 1-й класс, мы ждали его возвращения. Как сейчас вижу – он выбегает из дома в сад и залихватски говорит:

- Сейчас пришел из школы, бросил портфель и гулять!

Мне ужасно завидно. Он уже такой большой, он может крикнуть «Бросил портфель…» Почему-то меня поразили эти два слова.

Моя первая любовь в дошкольные годы не закончилась. Поэтому, чтобы завершить тему, расскажу, как она развивалась в школьные и послешкольные годы.

В школу мы с Русланом пошли в 1938 году. И уже школьниками провели в Сестрорецке два лета – 1939 и 1940 г. Мы уже не играли в дочки-матери, а увлекались разными спортивными играми, особенно любили «штандер». Да еще продолжали играть в войну, в пограничников. Ведь граница была близко от нас. Любили забираться на деревья. Правда, после окончания войны с Финляндией, граница отодвинулась. Можно было ходить прямо через парк Дубки до залива, где раньше стояли пограничники. Почему-то я совсем не помню, что было во время это войны. Хотя, в школе одна из девочек сказала, что у нее на войне погиб папа.

Так вот, в последние годы перед Отечественной войной мы стали больше разговаривать, общаться. Вова Косырев был эрудированным мальчиком, особенно в «недетских вопросах». Он многое рассказывал Руслану, а тот передавал мне. Однажды сообщил, что в соседнем доме живут проститутки, наверное, объяснил, что это такое, но я этого не помню. Мы ходили туда, чтобы посмотреть на них. На балконе второго этажа стояли две девушки и кокетливо разговаривали с двумя парнями, стоящими на улице. Вова же рассказал анекдот про Пушкина на эту тему.

Конечно, мы беседовали и обменивались мнениями и на серьезные темы: о школе, о предстоящей войне, о прочитанных книгах. Втроем ходили в кино. Кинотеатр находился в начале нашей улицы, у вокзала. Помню, как смотрели новый фильм «Тимур и его команда». Он нам понравился, мне почему-то казалось, что там действие происходит в Сестрорецке.

О начале войны у меня написано много. Сохранились дневниковые записи тех лет и написанные позднее воспоминания. Часть напечатано в «Штормяге», часть в газете «Ленинградская здравница» от 23 июля 1991 года.

Хочу снова вспомнить только одну сцену: 23 июня, утром мы уезжаем из Сестрорецка. Мама, я и Руслан идем с вещами по тропинке к калитке, выходящей на Дубковское шоссе. Слева от калитки стоит Вова. Мы говорим: «До свидания!» и машем друг другу руками. Думали, расстаемся ненадолго, оказалось – навсегда…

Эта сцена всю войну стояла у меня перед глазами, да и сейчас стоит. Всю войну я вспоминала Вову, он мне часто снился, я представляла, как мы снова встретимся. Конечно, в соответствии с возрастом, и в школе, и в техникуме я увлекалась мальчиками, но в глубине души всегда был Вова.

Да, забыла еще об одном эпизоде. Незадолго до начала войны я попросила Руслана сказать Вове, что он мне нравится. Руслан отказывался, но я его все же уговорила. Помню, мы втроем пошли в укромное место между ледником и забором – мы там всегда вели все тайные разговоры. Помню, как Руслан сказал Вове обо мне, а потом – всё смутно. Вроде бы Вова застеснялся и сделал вид, что замахивается на меня. Я, кажется, убежала… Но всё это не точно, память почему-то не удержала всего.

В январе 1947 года мы с Русланом приехали в Ленинград. Дело в том, что соседи нам написали в Смоленск, что, если мы не приедем, наши две оставшиеся комнаты заселят. Папа ехать не мог, т.к. служил еще в армии, был начальником политотдела спецчастей Смоленского гарнизона. А у мамы полуторагодовалый Алешка, да она и не хотела оставить папу одного. На семейном совете решили, что поедем мы с Русланом. Трудностей мы не боялись, за время войны всему научились. А заниматься снова в ленинградской школе давно мечтали.

Как только мы обосновались в Ленинграде, я решила узнать адрес Вовы Косарева. Поехала в адресный стол, который находился на площади Урицкого (Дворцовая площадь), в одном из подъездов Главного штаба. Подала заявку, жду. Мне приносят ответ – такой в Ленинграде не проживает. Я огорчилась, решила, что эта семья куда-нибудь уехала.

Однажды, в ближайшее лето (не помню какого года, то ли папе в Смоленске отпуск дали, то ли уже в германии, но не позже 1950-го) папа встретил на улице своего бывшего сослуживца Иванова, того самого, у которого были дети Майя и Игорь. Папа пригласил его к нам домой. Мы с Русланом в это время гуляли в Таврическом саду. Пришли – а у нас гость. К тому времени он уже успел рассказать о всяких новостях и своей беде: его старшая дочь Майя вскоре после войны умерла от какой-то неизлечимой болезни. Но зато в 45-м родилась еще одна дочь – Надя.

Когда мы пришли, мама, зная мое увлечение, спросила у Иванова про Косаревых, про их сына.

- Мои ребята с ним дружили, – сказала она.

- Вова недавно умер от туберкулеза, – ответил гость. – А отец, представляете, все еще жив.

От такой новости я выбежала из комнаты и расплакалась. Долго сидела в другой комнате, начала писать стихи. Но, вероятно, ничего у меня не получилось. Не помню. Вот так закончилась моя первая, детская, любовь.

Порой мне кажется, не повлияло ли всё это на то, что моя личная жизнь сложилась не совсем удачно? Как знать…

Да, в 1937 году мама купила фотоаппарат и много нас фотографировала. Сохранились фотокарточки, на которых мы с Майей, Игорем, даже с Лелькой. Но по иронии судьбы ни на одном фото нет Вовы Косарева

1.12.2005

Для людей моего поколения жизнь делится на три периода: до войны, война, после войны. Поэтому деление на дошкольные и школьные годы как-то размывается. До войны было детство и 3 класса школы. Остальное всё позже. Попробую всё же еще вспомнить дошкольные годы, хотя некоторые события, возможно, были и позже.

Что нам читали? Кроме уже упомянутых книг запомнились: «Приключения Травки», «Приключения Карика и Вали» (сначала нам читали как «Русика и Ади»), стихи Чуковского «Мойдодыр», «Муха-цокотуха», «Федорино горе» и др., Михалкова «Дядя Степа», Маршака. Очень мы любили стихотворение Бориса Корнилова «Как от меда у медведя зубы начали болеть». Была такая книжечка с картинками. Потом я нигде её не видела. Уже в хрущевскую оттепель узнала, что автора посадили, книги изъяли, что был он мужем Ольги Берггольц.

Сильное впечатление на меня произвел рассказ Льва Толстого о том, как мальчик без разрешения съел сливу, проглотив косточку, и теперь может умереть. Долгие годы я боялась, когда ела фрукты, как бы не проглотить косточку!

Мама рано начала писать стихи и, естественно, любила поэзию. И с раннего детства, вместо сказок (их нам читала бабушка) декламировала стихи. Конечно, это был Пушкин («Медный всадник», начало «Евгения Онегина» и пр.), Лермонтов (самый любимый мамин поэт и поэтому стал самым любимым моим). Особенно полюбилась поэма «Демон». Этому способствовало и то, что в большой комнате висела картина «Тамара и Демон». Кто автор не знаю, но не Врубель. В войну она пропала. Кроме того, у нас был дореволюционный однотомник Лермонтова, чудесно изданный с изумительными иллюстрациями (он и сейчас у нас на полке стоит). Я могла часами рассматривать картинки, а когда пошла в школу – и читать. Декламировала мама «Незнакомку» Блока, и я полюбила её на всю жизнь.

У Есенина мама предпочитала Письмо к матери: «Ты еще жива, моя старушка…». Ведь это был запрещенный поэт, книг его у нас не было.

Очень мама любила Маяковского и приучила нас к нему с раннего детства, поэтому, когда я училась в школе, удивлялась, почему большинство учеников его не понимают и не любят? Ведь так всё понятно!

Еще мама часто пела песню Вертинского «В бананово-лимонном Сингапуре…». Это тоже запрещенный в то время автор и певец. Познакомила маму с песней её подруга-художница Маргарита Павловна Гальянова – очень энергичная, боевая женщина, знакомая со многими деятелями искусства. После войны они снова встретились и дружили до кончины Риты где-то в конце 80-х гг.

Я уже писала о музыкальности нашей семьи. Но вот вспомнила один интересный эпизод. Где-то в середине 30-х годов папа купил радиоприемник. Когда появился репродуктор Ленинградской радиосети – совершенно не помню. Наверное, еще раньше? Так вот приемник. До сих пор совершенно ясно вижу эту картину: на столе радиоприемник, папа крутит ручку, переводит с волны на волну, мы с Русланом стоим по обе стороны от папы, с интересом смотрим на его манипуляции и слушаем. Как здорово! А мама недовольна – зачем папа потратил на это свою премию, ведь так много других нужд!

Не помню, в первый день или позже в приемнике прозвучала песня Блантера «Катюша». И потом почти каждый день её передавали. И почему-то я возненавидела эту песню! А во время войны услышала, как её поют оккупанты. Еще больше возненавидела. Такое отношение к песне оставалось и в течение нескольких послевоенных лет. А потом прошло. Уже в зрелые годы я с удовольствием сама ее пела.

Я подробно описала детские летние игры. А вот зимой мы с Русланом играли в дочки-матери с куклами. Еще совсем маленькие, года 3-4, мы придумали для этой игры себе имена: Русик – Дима, а я – Катя. Говорили маме:

- Мы пошли играть в Диму-Катю.

Это сочетание произносилось как одно слово, игра была любимой до самой школы.

И вот какое мистическое совпадение! А может, предвидение? Когда в 1980 году у меня появился внук, его назвали Дмитрием, Димой. А в 1981 году родилась его двоюродная сестра (по отцу) – Катя. Теперь уже не в игре, а на самом деле брат и сестра – Дима-Катя. Правда двоюродные.

Немного о болезнях. Как все дети в то время, мы с Русланом нередко болели. Но для меня оказались наиболее тяжелыми два события.

Первое. В 3 года мне сделали прививку от дифтерии. По рассказу мамы, когда вернулись из поликлиники домой, я начала бросаться на стену в сильном нервном возбуждении, кричать, плакать, и у меня начал сильно косить левый глаз. Дело в том, что в роду Карандиных косоглазие наследственное, но несильное. Конечно, не ко всем потомкам прадедушки Григория Ивановича оно передалось, просто один глаз хуже видит. На меня, как видно, подействовала прививка и наследственное свойство глаза усилилось. Маме сказали, что вероятно ввели слишком большую дозу лекарства. Меня освободили от всех прививок, почти на всю жизнь.

К каким только врачам меня не водили! Помню, однажды летом из Сестрорецка проехали то ли в Тарховку, то ли в Александровскую, на дачу к тогдашнему светилу гомеопатии проф. Мамиканьяну. Вижу, как стою в саду между мамой и крупным мужчиной, а они разговаривают. Что сказал врач, не знаю. Когда пошла в школу, стала ходить в очках. Позже узнала, что маме сказали: к 16 годам должно пройти, а не пройдет, надо делать операцию.

Но… началась война. Очки я забросила. К 16 годам ничего не прошло, т.к. нервы стали еще хуже. Глаз не только косил и плохо видел, но и стал болеть. Совершенно не выносил яркого цвета, пестроты, трудно было смотреть на представления в театрах. Косоглазие значительно уменьшилось к 22-23 годам. Но всю жизнь я смотрю, в основном, одним глазом – правым. И ничего!

Второе событие. Скарлатина. Дело в том, что зимой 1936-37 годов в Ленинграде была эпидемия этой болезни. Немало детей умерло, у многих появились различные осложнения, например, на уши.

Еще когда мне было лет 5, я съела много пирожных, у меня началась сильная рвота. Вызвали врача. Мама её спросила:

- Ведь одинаковые пирожные ели и сестра и брат. Почему же он совершенно здоров?

Врач объяснила:

- Пирожные были хорошие, это не отравление. Просто сестра объелась. Ведь мальчики едят пока не довольно, а девочки – пока не всё.

Так вот, 31 декабря 1936 года у меня началась рвота. Думали опять объелась. Но у меня поднялась температура до 42°, высыпала сыпь. Вызвали скорую. Оказалась скарлатина. У мамы в воспоминаниях подробно написано об этой моей болезни. А вот, что помню я.

Говорят, когда меня везли на скорой, я была без сознания. Но мне запомнилось моё ощущение. Казалось, что я лежу под кузовом, между колес и на меня сверху что-то давит.

Очнулась я в палате. Увидела много детей, один мальчик уже прыгал на кровати, стоит украшенная ёлка. Рядом со мной мама. Только у меня одной сидит мама, ведь тогда родителям не разрешалось оставаться в больнице с детьми. Как маме удалось остаться, подробно описано в её воспоминаниях.

Так вот, когда я пришла в сознание, почувствовала, что у меня чешется всё тело, и всё оно в красных пятнах. Оказалось, что мне ввели лошадиную сыворотку, тогда ведь других лекарств не было. От неё началась крапивница. А впоследствии (но еще в больнице), то ли от болезни, то ли от сыворотки начались полиартрит суставов, воспаление желёз на шее и невроз сердца. Да, еще давали полоскать горло красным стрептоцидом, белого не было.

Когда меня сильно начинал донимать зуд, я просила:

- Мама, рассказывай что-нибудь, а то чесаться буду!

И мама рассказывала мне свои будущие литературные произведения или читала уже написанное.

Мама спасла меня от воспаления ушей, т.к. закутывала мне голову, когда проветривали палату. Она укрывала и других детей.

Именно здесь, в больничной палате я впервые услышала песню из к/ф «Дети капитана Гранта» «А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер…». То ли передавали по радио, то ли пели дети, которые уже выздоравливали. Песня очень понравилась.

В те годы карантин по скарлатине был очень длительным. В больнице я пролежала почти месяц, а потом дома месяца два. Нас с мамой поместили в отдельную маленькую комнату. У двери висел белый халат, который надевали входящие. Но это бывало редко. Запомнился один эпизод. Входит домработница и говорит печальным голосом:

- Опять в городе траурные флаги повесили. Умер Орджоникидзе.

Любопытно, что Руслан так и не заболел скарлатиной, не заразился от меня, хотя общался со мной в первые часы моей болезни.

Немного о быте. Известно, что ни газа, ни парового отопления, никаких электро- и электронных приборов тогда не было. Во всяком случае, в обычной коммунальной квартире. Правда, была у нас электроплитка и где-то перед войной появился электрочайник. Но ими пользовались летом в Сестрорецке. А в городе было печное отопление, в просторной кухне стояла большая дровяная плита. Её топили в основном перед праздниками, когда пекли пироги. А в остальное время пользовались керосинкой и примусом.

Дрова приносил дворник Иван, он же выколачивал ковры, которых у нас было несколько, и на полу, и на стенах. Белье стирала приходящая прачка Саша, стирала в прачечной, которая находилась в подвале нашего дома.

Когда мы были маленькими, у нас была няня Шура, молодая деревенская девушка, которую мы любили. Сохранилась фотография – мы с няней. Потом были приходящие домработницы. Пользовались обслугой не потому, что были зажиточными, наоборот, в средствах были стеснены, на всем экономили. Просто так было принято, а вернее потому, что бабушка было из дворянской семьи, не умела ни стирать, ни пол мыть, и маму не научила. Кроме того, бабушка много внимания уделяла дедушке, иногда отдельно для него готовила, она его очень любила, называла на польский манер – Лёлюсь. Никогда не слышала, чтобы она сказала Лёша или Алеша.

Дедушка все умел делать своими руками, но он в то время, когда появились мы с Русланом, очень много работал (в предвоенные годы бухгалтером хлебозавода на углу Фурштатской и Чернышевского), уставал, ему было уже больше 60 лет. С началом войны его уволили.

Мама периодически то училась, то работала, то занималась с нами. Помню, что иногда приезжала женщина-финка, у которой покупали свежий творог, сметану, молоко.

Апрель 2020

Школьные годы

В