Подвиг капитана Б.Бухвалова

Смерть немецким оккупантам!

 Герои Ленинградского фронта

Елена Вечтомова. Очерк 

Капитан БОРИС БУХВАЛОВ 

1.

Старик Александр Бухвалов никогда бы не подумал, что его Борька окажется на­столько своевольным. Старый мастер-чекан­щик Вишерского стекольного завода считал, что сын станет инженером. Все шло к этому. Окончив школу, Борис поступил в Ленин­градский механический техникум. Никаких особых тревог за парня не предвиделось.

Из Ленинграда от сына родители получали туманные письма, из которых понимали только, что он жив, здоров и занят чем-то своим.

И вдруг, через два года, оказалось, что Борька не инженер, а курсант пехотного краснознаменного училища имени С. М. Кирова. Два года, проведенные в техникуме, не прошли, конечно, даром, но Борис Бухвалов сбежал все-таки туда, куда тянуло его со школьной скамьи. Может быть, вначале в его мальчишеских мечтах большое место занимала красивая военная форма, но с возрастом военное дело во всей его сложности захватило Бориса целиком.

...Высокий, стройный, возмужавший, со светлым лицом и крутыми завитками корот­ких кудрей. Мать удивилась, увидев этого нового Борьку, не совсем понятного ей, крепкого, уверенного в себе. Серые глаза его сияли дерзко. Она ласково взяла сына под руку и впервые почувствовала, на­сколько она, вырастившая своего птенца, меньше его ростом и, нечего греха таить, уже слабее...

Борис Бухвалов начал воевать на Ленин­градском фронте еще двадцатилетним кур­сантом. В боях он получил звание лейте­нанта, в боях принял командование ротой. День за днем, месяц за месяцем проходя многотрудную школу войны, он стал воле­вым командиром Красной Армии.

Он мог быть летчиком, моряком, танки­стом — его физические данные, подготовка, способности давали ему возможность любо­го выбора, но он всем сердцем был предан Царице Полей — Пехоте. Ему казалось, что только в пехоте сможет он проявить все свои силы и знания, отвагу и находчивость. Он зачитывался книгами о Суворове.

Мы встретились с Бухваловым в госпита­ле. Капитан поправлялся. Нетерпеливо и даже с некоторым раздражением он наблюдал, как медленно идут дни. Он сердил­ся, что четыре ранения держат в постели офицера, который нужен на фронте, на том самом участке со сложной обстановкой, от­куда он попал в госпиталь.

...Белоснежные простыни почти такого же цвета, как лицо капитана. Но он не заме­чает этого. Его удивляет боль в руке и бед­ре — в местах особенно серьезных ранений. Он курит одну папиросу за другой. За не­сколько дней ему надоели гипс, повязки, шины, необходимость лежать, принимать лекарство. Кажется — будь это возможно — он выпил бы все снадобья залпом; скрипя зубами, отмучился бы со всеми процеду­рами в одни сутки, лишь бы поскорее вырваться обратно.

Трудно представить себе, что этот беспо­койный раненый товарищ проявил удивительную выдержку и хладнокровие, оста­ваясь со своей ротой на участке, который был полукольцом стиснут наседающими немцами.

Около тысячи уничтоженных за трина­дцать дней врагов (большая часть этого ко­личества приходится на последние дни) — цифра настолько выразительная, что пони­маешь — дело не только в хладнокровии, умении, выдержке. Тут присутствовало подлинное вдохновение, ненависть к вра­гу. Тут человеком руководила предан­ность Родине, партии, во имя которых он сражается.

...Еще в июле 1941 года командир роты вызвал курсанта Бухвалова:

— Подберите пятерых охотников. Пойдете в тыл врага, на тот берег. Задача: разве­дать расположение противника.

Все было ясно. В разведку вызвались идти самые отчаянные. Кировцы отчаян­ностью славились. Федя Дмитриев, Вино­градов, Петров, еще двое — все внимательно выслушали напутственные слова коман­дира, разъяснившего обстановку, и с насту­плением темноты — пошли.

Через реку переправились благополучно. Двинулись дальше. Бухвалов шел за старшего, продвигались бесшумно. Местность была открытая. Дойдя до небольшого при­горка, решили ориентироваться. Разверну­ли карту. Кругом стояла такая тишина, что казалось — шорох листов карты слышен на километр. Пошли вперед. Вскоре начал­ся редкий лес. Рядом проходило шоссе к деревне. Углубились в лес, не теряя из ви­ду шоссе. Между деревьями замелькали броневики, машины. Оставаясь незамечен­ными, прячась за деревьями, разведчики обошли деревню. Ничто им не помешало. Задание было выполнено с неожиданной легкостью. Бухвалов повернул свою группу обратно.

Знакомая дорога не сулила никаких неприятностей. Выйдя к пригорку, решили закурить, как вдруг раздался крик: «Хенде хох!» и застрочили пулеметы. Показалось, что бьют со всех сторон. Трассирующие пули чертили сверкающую сетку над голо­вами разведчиков.

— О, чорт[1]! — выругался Бухвалов. И да­же крепче выругался.

Он понял свою ошибку. Ни в коем слу­чае не следовало возвращаться той же до­рогой. Мало толку теперь стрелять наугад, когда немцы залегли в хорошо известных им кустах и рытвинах.

Бухвалов проклинал себя за беспечность, которая могла стоить жизни товарищам, грозила сорвать так удачно проведенную разведку.

Он подал команду врозь прорываться к дороге. Отстреливаясь, хоронясь за любым прикрытием, разведчики вырвались к доро­ге. На шоссе было оживленно — сновали машины, в направлении переднего края проходили группы солдат. По-видимому, враг готовился к наступлению. Сведения об этом необходимо было передать командова­нию как можно скорее.

Разведчики еще три раза нарвались на засады, пока все же не выбрались на более безопасное место. Можно было сделать роз­дых. Но чувствуя за собой вину, Бухвалов не мог успокоиться. Он решил расквитаться с немцами и исправить свою ошибку. Он пе­ререзал провод связи и залег с товарища­ми неподалеку. Вскоре показалось четыре немецких связиста. Они починили провод и присели покурить. Минуты тянулись не­выносимо медленно. Разведчики чувствова­ли, как немеют напряженные мускулы. Ни шорохом, ни вздохом не выдавали они своего присутствия. Наконец фрицы встали и пошли к дороге. Переждав минуту, развед­чики прокрались за ними и разом впяте­ром навалились на четверых немцев. Один из фрицев крикнул, и его сгоряча прикон­чили ножом. Троим заткнули рты, обезо­ружили и поволокли с собой.

На берегу ждали лодки.

Едва держась на ногах от усталости, яви­лись разведчики в расположение своей части.

Командир выслушал донесение, одобри­тельно, коротко кивнул головой и критиче­ски оглядел стоявших перед ним. В глазах его мелькнула искорка. Вид разведчиков говорил сам за себя. Люди даже похудели за одну ночь.

— Идите отсыпаться, — приказал коман­дир. — Даю сутки на отдых.

Это было счастьем. Но воспользоваться им не пришлось: немцы форсировали реку, начался бой.

...Ошибки и удачи (тех и других было немало за три года войны) воспитывали мо­лодого курсанта, а затем командира, обуз­дывали его дерзость, излишнюю самоуверен­ность, учили трезво оценивать обстановку, силы и хитрость противника, учили соче­тать отвагу, хладнокровие и уменье.

2.

Прошло девятьсот дней героической обо­роны Ленинграда.

18 января 1944 года — день, который мы никогда не забудем. Он начался таким шквалом огня, непрерывной канонадой, от которой насторожились видавшие виды гра­ждане города Ленина. Самое удивительное было, что снаряды не падают на улицах. Полтора часа кряду грохотала артиллерия. Снаряды рвались по ту сторону кольца. Они ломали, уничтожали кольцо, прорван­ное в прошлом году, они сметали его с лица священной ленинградской земли.

— Наши! — боясь поверить в то, что на­ступил, наконец, долгожданный час, гово­рили ленинградцы. — Наши бьют!

И наши били!

Тогда под Александровкой был ранен Борис Бухвалов. Но он остался в строю. Второй раз, через несколько дней, Бухва­лов был ранен под Пушкином, и опять остался в строю.

Не было силы, которая помешала бы ему идти вперед именно тогда, когда он мог рас­платиться с немцами за разрушенный дом в Вишере, за смерть старшего брата под Смоленском, за дворцы Петергофа и Пуш­кина.

В рядах бойцов Ленинградского фронта он шел вперед — неистовый и упорный, мо­лодой ленинградец, освобождая свою землю.

Капитан Бухвалов, принявший роту пол­тора месяца назад, получил приказ перейти реку Н. и держать занятый рубеж. Вместе с ним подобные приказы получил ряд под­разделений. Каждому намечен был точный участок.

Рота Бухвалову попалась на редкость раз­ношерстная и по возрасту бойцов и по их подготовке. Дисциплина в ней хромала.

«Куда это годится!» — думал Бухвалов, и с ходу, по его выражению, «крутанул дис­циплину». Напористый командир подтяги­вал роту во всем, начиная с внешнего вида бойцов.

Люди начали серьезнее следить за собой, бриться, чистить одежду, держаться с до­стоинством, как это было в лучших подраз­делениях. Да и невозможно было распу­скаться, видя молодого, щегольски-опрятного, всегда гладко выбритого капитана. Он заставил своих людей учиться. Он был неутомим и того же требовал от подчиненных. Он был кировец. Он гордился тем, что окончил это училище, тем, что офицеры-кировцы, еще будучи курсантами, славно воевали.

Бухвалов уже знал, как ошибаются на войне и как дорого могут обойтись ошибки. Он учил своих людей заменять друг друга, уметь воевать любым оружием, быть наход­чивыми, осмотрительными. Ему удалось добиться полной взаимозаменяемости номе­ров в расчетах, научить бойцов бережно обращаться с оружием. Он был строг и взыскателен. Под горячую руку он не ску­пился на крепкое слово, особенно в боевой обстановке. И иное спокойное, насмешливое замечание его действовало на бойца куда сильнее, чем взыскание. Он подробно раз­бирал каждый проведенный бой. Но своим личным примером Бухвалов воспитывал лучше и больше, чем беседами.

—       Главное, — говорил он новичкам, — понять, что фрицы боятся нас.

...Двадцать третьего февраля 1944 г. рота Бухвалова, усиленная артиллерией и пуле­метами, перешла реку и закрепилась на указанном ей участке. Поселки, стояв­шие здесь, были сожжены и разрушены, рощи скошены снарядами. Вокруг торчали голые обгорелые трубы да огрызки деревьев.

«Веселенький пейзаж», заключил Бухвалов, оглядывая свои владения. Земля сплошь была изрыта воронками, как будто гигантский плуг прошелся здесь. Разбитая техника врага громоздилась кругом, допол­няя картину. Некогда грозные орудия, де­лавшие непроходимыми подступы к этому берегу реки, — теперь лежали железным ло­мом как подбитые чудовища.

Бухвалов отдал приказ окопаться, и рога принялась за дело. Следовало торопиться. Сравнительное спокойствие на левом флан­ге, занимаемом подразделением, не могло быть долгим. Начали рыть траншеи и зем­лянки самого примитивного типа. Капитан расположил роту, используя естественные укрытия.

Землянки были попросту ямами с неболь­шими перекрытиями. Орудийные гнезда, огневые точки тщательно маскировались. Годы войны не прошли даром, и Бухвалов пристально следил за тем, чтобы были при­няты все полагающиеся меры предосторож­ности, чтобы люди не рисковали зря.

Связист Зайков оборудовал рацию. Она работала бесперебойно и четко.

Сравнительной тишиной начались эти тринадцать дней, о которых с восхищением говорят в армии.

Из части, с того берега регулярно подво­зились боеприпасы и приходило пополнение.

Двадцать девятого февраля гитлеровцы обрушили на роту шквальный огонь. Они рассчитывали внезапностью налета ошело­мить нас. Кое-кто из новичков с непривыч­ки действительно не выдержал и двинулся поближе к «лисьей норе». Но Бухвалов, как всегда, оказывался там, где это было нуж­нее всего. Казалось, он видел каждого, кто смалодушничал. Он был спокоен, но зол. Нужно было ждать атаки, быть к ней гото­вым. Бухвалов знал, что его рота не подведет.

Спустя три часа после того как немцы стали бить по расположению роты, — на­чалась атака. Враг бросил в атаку около четырехсот отборных эсэсовцев дивизии «Нидерланды». Они шли в полный рост, прижав к животам автоматы. Артиллеристы встретили их картечью. Но немцы все шли. Рота держалась отлично. Полные сил, креп­кие, натренированные люди знали свое де­ло. Они точно выполняли приказания командира. Когда показался «фердинанд[2]», — Бухвалов крикнул, вдруг засмеявшись:

— Не подведи, Захар! Покажи свое ис­кусство!

Он знал высокое мастерство командира орудия. Тот творил чудеса. Подпустив на близкое расстояние «фердинанда» и вы­ждав, когда «зверь» повернется к орудию уязвимой частью, — он бил по нему прямой наводкой. Захар Эльперштейн был подлин­ным «истребителем тигров». Его искусство радовало Бухвалова до того, что он не мог сдержать смеха при виде взрывающегося «фердинанда». Командир орудия был почти одних лет с капитаном и так же отважен.

Все расчеты работали отлично.

Эсэсовцы откатились.

Но через некоторое время снова рванул шквальный огонь. И все, как по нотам, с хваленой немецкой аккуратностью, повтори­лось с начала. И опять была отбита атака. Вторая.

И так шесть раз в течение дня.

Только теперь вся рота оценила заботли­вость и предусмотрительность капитана. С первого часа, как только рота вышла на заданный рубеж, Бухвалов ходил и ползал всюду, куда только мог проникнуть.

— Здесь, — указывал он, — надо подгото­вить две открытых площадки для станковых пулеметов. Здесь — нужно прорыть за­пасный ход сообщения. На левом фланге, по юго-западному склону бугра, придется вырыть траншею, построить пулеметный, дзот и десяток стрелковых ячеек.

И рота строила, рыла, маскировала, гото­вила столько укреплений, что их, казалось, не мог бы использовать и целый батальон. Сегодня, в день оголтелой немецкой контратаки, вдруг выяснилось, что откуда бы и в каком бы составе гитлеровцы ни появи­лись, они неизменно напарывались на пре­красно организованный огонь роты. По команде Бухвалова отделения и взводы скрытно перемещались по ходам сообщения с одного участка на другой и разили врага, пользуясь заранее составленными стрелко­выми карточками и давно пристрелянными ориентирами. Авторитет Бухвалова рос день ото дня. Каждому бойцу, даже сегодня пришедшему с пополнением, становилось понятно — сколько знаний, опыта и хоро­шей офицерской хватки есть у щеголевато­го молодого командира. Капитану можно было не просто подчиняться, ему можно было верить. И бойцы верили своему командиру.

В последние две контратаки эсэсовцы шли пьяными. Рота Бухвалова встретила их гранатами. Стена гранатного огня встала перед немцами.

Не ожидавшие такого отпора, гитлеровцы откатились.

Пользуясь каждым часом передышки, Бухвалов давал команду восстанавливать огневые точки, траншеи, переправлять ране­ных, пополнять боезапасы.

Но передышек становилось все меньше. Переправа была под непрерывным обстре­лом. Посыльные с того берега добирались все реже. Заминки с доставкой боеприпасов становились продолжительнее.

Но рация действовала безукоризненно. Связь с командованием не прерывалась.

В непрестанных боях наступил такой день, когда никто не пришел с другого бе­рега, Рассчитывать надо было только на свои силы, на те боеприпасы, что находи­лись в роте.

— Продержимся! — сказал Бухвалов бой­цам. — Вы так красиво воюете, товарищи, что мы, конечно, продержимся.

Он по рации требовал снарядов, патронов, гранат. Но никто уже не мог дойти до ге­роев.

Одним из последних прибыл к ним начштаба части с письмом от командования. Это письмо было событием. Его твердая уверенность в мужестве и отваге подразде­ления вдохнула новые силы в людей.

Переправа сделалась смертным местом.

Значение рубежа в расчетах командова­ния было велико. Бухвалов знал это. Он знал также, что и он, и его бойцы будут держаться до последнего. Это знало и командование.

Наши части, где-то к югу, предпринимали сложный обходный маневр. Было заранее известно, что немцы станут нажимать на плацдарм, один из участков которого защи­щала рота Бухвалова. Сковать здесь, на маленьком плацдарме, возможно большие силы противника, отвлечь сюда значитель­ную часть его артиллерии, — значит помочь нашим частям, начавшим движение на не­сколько километров южнее, выполнить их задачу.

— Держитесь! — приходило по рации

И геройская рота держалась.

Даже в самые тяжелые минуты Бухвалова не покидала какая-то злобная веселость. С нею он дрался, с нею обдумывал план действий, с нею просыпался после коротко­го отдыха, с нею жил...

Когда-то он усомнился в боевой подго­товке своей роты из-за неказистого внеш­него вида и разболтанности людей. Это было вначале. Теперь он знал, что рота будет драться отлично. Но даже он, достаточно изучивший каждого бойца, не предполагал, как будут драться эти люди, насколько до­брался он до самого сокровенного в их ду­шах и сердцах, вызвав самое лучшее, на­сколько бои закалили и вырастили его бой­цов. Они дрались и погибали как герои. Да они и были героями. Их становилось все меньше с каждым днем, но ожесточение их увеличивалось.

По рации командир соединения поздра­влял их с отличным умением воевать, выра­жал уверенность в победе. «Держитесь!», опять говорил он.

Они держались, похудевшие, черные от пороховой гари и дыма.

Связь по рации с тем берегом, со своей родиной, с народом, сынами которого они были, вдох­новляла их. «Бывают положения хуже», ду­мали они. Могла быть потеряна связь. И тогда пришлось бы еще тяжелее. Думать об этом особенно много не было времени. С каждым днем их становилось все меньше. Но сила роты как будто не уменьшалась.

Руководимые и поддерживаемые неиссякае­мой волей капитана, бойцы сражались каж­дый за десятерых, храбро и осмотрительно, жестко экономя силы и в нужный момент не жалея жизни. Погиб азартный Захар Эльперштейн — командир орудия. Молодой пылкий Захар, не знающий страха, погиб в схватке с очередным «тигром». Герман­ская пуля уложила его наповал. Это было большой утратой для Бухвалова. Но оста­вались еще люди, бойцы, герои. Выбывали из строя орудия и пулеметы, но и с тем, что оставалось, можно было еще драться, чорт возьми!

Однажды на рассвете до Бухвалова до­брался связной из части. Трудно было по­верить, что это так. Его встречали громки­ми возгласами, хлопали по плечу, прятали под грубоватыми шутками радость. Живой человек — оттуда! Так мало прошло дней, но уже так далеко было все прежнее, что, казалось, будто годы отделяют их от преж­ней жизни.

Уже оставалась в роте только одна пуш­ка и два миномета. Немцы обтекали роту полукольцом. Они следили за каждым дви­жением в роте. «Нидерландцы» не могли понять, в чем тут дело. Дни шли. Переправа оставалась непроходимой. Пополнение не прибывало, а русские держались и продол­жали драться все ожесточеннее. Стоило немцам предпринять очередную контратаку, как из полуразрушенных траншей раздава­лись автоматные очереди, через брустверы взлетали десятки гранат и откуда-то из-под земли била всевидящая пушка. Каж­дый из защитников рубежа показывал не­бывалую ловкость, изобретательность и от­вагу. Разведчик Румянцев, который, по об­щему мнению, мог «один чорта своро­тить», — отличался выдержкой и хитро­стью. В самых неожиданных местах устраи­вал он засады и, с криком ура, бросал мет­кие гранаты.

Радист — лейтенант Кузьмин, пулемет­чик — ефрейтор Гусев, повар Виноградов дрались так, что всякий сказал бы: «Да тут действует целая рота!»

Виноградову, как говорится, «подвезло». Выполнив поручение Бухвалова, он очутил­ся под мостом как раз в тот момент, когда к мосту подходила группа немцев. Повар рассеял их автоматной очередью. Опомнив­шись, немцы вновь двинулись к мосту. И Виноградов вновь отогнал их, убив и ра­нив несколько человек. Так повторялось не раз, пока гитлеровцы, понеся большие поте­ри, не ушли от моста окончательно.

Дрались в роте все, дрались как могли, а могли — хорошо, отлично. Во время одной из ночных контратак немцев Бухвалов вы­скочил из траншеи и выпустил осветитель­ную ракету. Прямо перед ним возникло перекошенное лицо немца. Бухвалов не успел выхватить револьвер, он выпустил вторую ракету в немца. Фриц взвыл. Схватившись за окровавленную, обожженную морду, он рухнул в снег. А Бухвалов, успевший раз­глядеть при свете ракеты незаметно под­кравшихся немцев, уже подавал команду.

Шестого марта весь удар немцев пришел­ся на остаток роты Бухвалова.

Весь день и всю ночь шел бой.

В два часа ночи рация приняла приказ отходить.

— Дайте людей и боеприпасы! — просил Бухвалов у командования. — Мы еще су­меем держаться...

— Отходите! — повторил командир с дру­гого берега. — С задачей вы справились бле­стяще. Теперь приказываю отходить!

Тогда Бухвалов оглядел своих товарищей, суровую, искалеченную, окровавленную землю.

Немцы наседали. Казалось, тишина уже никогда не сможет наступить, такой стоял грохот от выстрелов и разрывов. Что было делать? Прорваться к берегу, почти не имея оружия и боеприпасов, трудно, а то и не­возможно, Оставить немцам без последнего хорошего боя этот рубеж — обидно, немы­слимо, нельзя! Капитан еще раз посмотрел на бойцов и приказал Зайкову:

— Передай артиллеристам — беглый огонь по нас!

На правом берегу напряженно слушали звуки боя. Нахмурив брови, артиллерий­ский офицер скомандовал: «Огонь!». Ору­дия грохнули, прогремели разрывы. Потом послышались крики ура, и все стихло.

«Все», мелькнуло в голове каждого, но в то же время каждый не хотел поверить, что наступил конец.

— Беречь гранаты! — крикнул Бухвалов. Он взорвал рацию, оставшееся орудие. — Вперед!

Он вышел последним, когда ничего не осталось от их боевого гнезда.

— Вперед! — Он обогнал товарищей. — За мной, друзья, за мной! Ура!

Это ура слышно было последним на том берегу. Храбрецы шли вперед бешеным натиском, огнем трофейных автоматов и гра­натами расчищая себе путь к переправе. У моста уже залегли немецкие пулеметчи­ки. Смять их маленькая группа Бухвалова не могла. Оставалось перебираться на пра­вый берег по льду при ослепительном лун­ном свете, под прицельным вражеским ог­нем. Итти вместе — значило понести излиш­ние потери, потому что грязные маскхалаты выдавали каждое движение отходивших, и на фоне свежего снега фигуры бойцов вид­нелись, как нарисованные.

Здесь капитан отдал последнее свое при­казание.

— Рассыпаться по одному! Ползти по льду на тот берег в одиночку!

На откосе две разрывные пули ранили Бухвалова. Он упал. Рука и бедро заныли, потом медленно начали наливаться жаром. Горячая кровь, окрашивая снег, хлынула из ран. А так хотелось жить! Жить, побе­ждать, жить сейчас, когда тебе двадцать три года, когда...

— Рус, сдавайсь! — орали немцы. — Куда ползешь? Оставайсь!

Но они боялись приблизиться к ползу­щим. «Двигаться, только двигаться», ду­мал Бухвалов, всем существом своим чувствуя, что фрицам не взять его живым. Он не подпустит к себе никого, он и себя взор­вет, если... Но он не хотел этого «если». Он полз. Он быстро полз, но уже метров че­рез двадцать пять силы разом оставили его. Голова закружилась. Раны дали себя знать. Резкая боль свела тело. Каждое самое ма­ленькое движение причиняло боль. Судо­рожно сжимая последнюю гранату, Бухва­лов пополз дальше. Казалось, нет места на земле и в воздухе, где бы не визжали пули, где бы вплотную не подходила смерть. Но герои ползли. Они уже не видели друг друга. Бухвалов замер. Он напряженно обдумывал, как преодолеть все нарастающую боль, как двигаться при помощи одной ру­ки и одной ноги. Он лег на бок. Другую половину тела он ощущал тяжелой, лиш­ней, неудобной. Ее нужно было тащить. Он двинулся, цепляясь одной рукой за снег, слежавшийся и смерзшийся в ледя­ную шершавую корку. На вершок он подтя­нулся вперед и затих. Еще подтянулся, обдирая руку.

Он полз так медленно, что этого невоз­можно было заметить, как мы не замечаем движения часовой стрелки. Но он полз. Он продвигался вперед. Он боялся потерять сознание. Молодость, воля, упорство, верность жизни помогали ему. Начинался жар. Все той же одной рукой, из которой сочилась кровь (кожа была сорвана, стерта), он на­скреб грязный оледеневший ноздреватый снег, глотнул его и, отлежавшись, подтя­нулся еще.

Наступал рассвет. Группа бойцов роты Бухвалова вернулась в часть. Капитана с ними не было. Командир выслал на поиски Бухвалова комсорга батальона Мельникова. Тот возвратился ни с чем. И опять пополз навстречу капитану Мельников, за ним — Чистенков.

Они тщательно обследовали ближайшее пространство у реки, на путях отхода груп­пы Бухвалова. Они хотели принести хотя бы труп командира. Но и трупа не было. Река велика. В медленно наступающем рас­свете почти невозможно угадать, где лежит капитан. Фашисты наугад били по реке. Чистенков вернулся раненным.

А Бухвалов полз. Еще вершок. Отдохнуть. Полежать. И еще — вперед, только вперед.

Шесть часов полз он по льду реки. И, на­конец, над собой он увидел берег. Как во сне показался он Бухвалову неодолимым, отвесным. Все дальнейшее походило на сон­ную одурь.

Он вполз на крутой берег! И еще метр отполз вглубь. Метр! Какое это было для него громадное расстояние. Кровавый след тянулся за ним. Его оставили последние силы. Он потерял сознание...

Капитана поднял пулеметный расчет. Пу­леметчики перевязали его, понесли на но­силках.

Бухвалов очнулся. Ему показалось, что все вокруг движется с необычайной бы­стротой. Подвода с врачом, казалось, летела вскачь, люди не ходили — бегали. И когда они столпились в землянке, где он лежал, дожидаясь высланного за ним авто­мобиля, когда они медленно, стараясь не беспокоить его, наклонялись, говорили, — ему все думалось, что они слишком про­ворны. Он не мог выйти из ритма своего пути. «Словно в цирке!», — подумал он, обводя взглядом собравшихся. Он едва воро­чал языком.

Спасибо! — сказал наклонившийся к Бухвалову командир соединения. — Вы слы­шите меня? Спасибо, говорю. Вы и ваши люди дрались отлично.

— А где люди? — выговорил Бухвалов — Пошлите искать... Это такие...

Командир соединения нагнулся еще, но ничего больше не услышал. Капитан лежал без сознания. Командир выпрямился и, об­ратившись к собравшимся, сказал:

— Какой неугомонный человек! Герой!

«Герои Ленинградского фронта»

Вышли в свет следующие издания:

Лётчик-истребитель Ириней БЕЛЯЕВ (автор Илья Авраменко)

Разведчик Михаил КОЗЕКО (Глеб Алёхин)

Сапёр Иван РУМЯНЦЕВ (Борис Лихарев)

Автоматчик Иван ЛАПШОВ (Сократ Кара)

Миномётчики братья ШУМОВЫ (Сократ Кара)

Герой Советского Союза Клим МАТУЗОВ (Ник.Кондратьев)

Снайпер Тэшабой АДИЛОВ (Павел Лукницкий)

Бывалый солдат Иван КОНЫШЕВ (Ник.Кондратьев)

Герой Советского Союза Николай СВИТЕНКО (Бор.Бродянский)

Герой Советского Союза Тимофей МОРОЗОВ

Герой Советского Союза Владимир МАССАЛЬСКИЙ

Герой Советского Союза Федор ДЬЯЧЕНКО (Павел Журба)

Герой Советского Союза Михаил МИРОНОВ (Нат.Дилакторская)

Дважды Герой Советского Союза Петр ПОКРЫШЕВ