Олег Хромов. 6 ОБМП. 2 часть

Глава вторая. На Восточном рубеже обороны Ленинграда

1. 1.                     Бои под деревней Ивановка и на левом берегу Невы

В то же самое время, когда в ожесточённых боях защитники Ленинграда сдерживали врага на южных окраинах города, на Восточном его рубеже продолжалась первая Синявинская операция, начавшаяся 10 сентября.

В критические дни штурма города, в ночь с 19 на 20 сентября, подразделения Ленфронта форсировали Неву в районе Невской Дубровки и захватили на левом её берегу небольшой плацдарм Невский пятачок, заставив противника перенести огонь своих батарей с правого берега на левый, ослабив тем силу его натиска на город.

Когда 22-23 сентября из-под Ленинграда на Москву ушёл побитый 4-й танковый корпус врага, Советское командование приняло решение провести очередную попытку прорыва блокады – вторую Синявинскую операцию, определив её начало 20 октября. Но противник упредил нас, начав 16 октября наступление на Грузино, Будогощь, Тихвин, Лодейное Поле, с целью соединения в районе реки Свирь с финнами и отсечения Ленинграда от Ладоги. Началась Тихвинская оборонительная операция войск Ленфронта (16 октября – 18 ноября). На левом берегу Невы развернулись тяжёлые бои.

Левый берег Невы, от района железнодорожный станции и деревни Ивановка и далее, стал следующим боевым рубежом 6-й отдельной морской стрелковой бригады. Обстановка была здесь крайне напряженная, и, хотя, наши бойцы действовали уже собраннее, успешнее, но и враг не уступал: ведь здесь шло сражение за пути снабжения Ленинграда – за Тихвин, за Ладогу.

Однако, отмечает О. П. Хромов, на стеле, установленной в честь участников этих боёв на старом Мурманском шоссе, в направлении к ж .д. станции Мга, немного до неё не доезжая, упоминания о бойцах их шестой бригады, увы, нет... (курсив редактора)

После тяжёлых боёв под Урицком остатки нашей 6-й бригады морской пехоты отвели на отдых и пополнение в посёлок Рыбацкое под Ленинградом. (Сейчас на этом месте станция Ленинградского метрополитена «Рыбацкое»). Нас разместили по частным деревенским домикам. Было очень тесно: спали вповалку на полу. Пополнение личным составом шло быстро. Контингент различный. Среди вновь прибывших было много ранее осуждённых с различными сроками, вплоть до 10 лет.

Я, как прошедший тяжёлые бои под Урицком и имевший опыт боевых действий, был назначен командиром отделения. В наше отделение прислали двух бойцов: одного по фамилии Шаповалов, фамилию другого не помню. Оба они отбывали наказание в одной колонии. Шаповалов, молодой парень 22-х лет, выглядел богатырём: высокий широкоплечий крепыш. Его товарищ, также молодой паренёк, примерно таких же лет, среднего роста. Они были осуждены за какой-то проступок, но на них повесили ярлык вредителей и дали по 10 лет заключения. Оба парня были общительные и быстро вошли в солдатский коллектив. Как только в наше отделение дали ручной пулемёт Дегтярёва, я назначил Шаповалова первым номером, а его товарища вторым. Последующие бои показали, что моё доверие к этим ребятам оказалось справедливым и оправданным.

В конце октября нас на открытых грузовых машинах доставили в район железнодорожной станции к деревне Ивановка. Проехав железнодорожный мост, машины остановились, началась выгрузка. Куда нас доставили и с какой целью, пока никто не знал. Надо сказать, что до рядовых бойцов подобная информация доходила весьма и весьма слабо. Всё сохранялось в тайне от нас, как будто что-то скрывали.

Не успели мы разгрузиться, как в воздухе появилось около 20 немецких бомбардировщиков Ю-88. Самолёты шли, видимо, на другое задание на высоте примерно двух-трёх тысяч метров. Они заметили нашу колонну и, не меняя курса, сбросили на нас несколько бомб. Мы залегли. Одна из бомб попала в дом, куда зашло наше командование бригадой. Были убиты несколько бойцов и командир бригады полковник Фёдор Ефимович Петров. Это беда случилась в деревне Замошье 4 ноября 1941 года.

Командиры рот получили от командиров батальонов задание. Наша рота продвинулась вдоль железной дороги в сторону станции Мга и окопалась на окраине деревне Ивановка. Выйдя на свой рубеж, мы заметили, что недалеко от нас расположились артиллеристы. Батареей командовал майор Хмаладзе. Фамилию этого офицера-грузина я запомнил на всю жизнь. Нашим ротным был капитан Тараканов, политруком – Гончар. Командовал взводом мичман Пушкин. Было отдано распоряжение получить сухой паёк на двое суток, выставить дозоры, а свободным –отдыхать. Стало ясно, что ночевать будем здесь, на этом месте. В своих отрытых ячейках, мы и пробыли до утра.

Утром командир взвода получил приказ от ротного идти вперёд навстречу немецким частям и занять оборону. Взвод был укомплектован полностью: насчитывалось около 400 человек бойцов. В каждом отделении – по одному ручному пулемёту. Четыре пулемёта, хотя и ручных, для взвода – большая сила. Получив паёк ещё на двое суток, мы направились в район, где слышались стрельба, разрывы мин и снарядов. Наш взводный собрал командиров отделений и сообщил, что перед нами населённый пункт, занятый немцами. Наша задача – удержать рубеж, не допустить продвижения врага и создать условия для отхода небольшой группы обороняющихся здесь наших войск. Связь поддерживать с помощью посыльных.

Выдвигались на указанный рубеж по карте. Впереди – боевое охранение. Проходя через лес, мы видели много погибших наших бойцов, которые попали под губительный миномётный огонь. Деревья были буквально иссечены осколками мин. Выйдя на опушку леса, увидели окраину посёлка, занятого врагом. Немцы вперёд не продвигались: видимо выполнив задачу сегодняшнего дня, они расположились на отдых, так как уже начинала темнеть. Мы окопались, поставили охранение и стали наблюдать.

Наступила ночь. Прибыл связной, передал приказ сковать немецкую группу, находящуюся в посёлке, хотя бы на сутки. Он сообщил, что мост, по которому предварительно намечался отход нашего взвода, захвачен врагом, и после выполнения задачи взводу отходить на соединение с батальоном нужно уже не через мост, а лесом.

Ночью разыгралась дуэль между нашим танком Т-34 и немецкими артиллеристами, из которой победителями вышли немцы. Танк, встав на дороге, методически обстреливал немцев, находящихся в посёлке: примерно, через каждые 5 минут выстрел и взрыв где-то в посёлке, среди врага. Так продолжалось несколько часов. Мы радовались, что танкисты не дают врагам спокойной жизни. Происходило это метрах в шестистах от нашей позиции. Танкисты подожгли несколько построек и несколько цистерн. От пожара было светло, как днём. Видимо танк наносил врагу значительные потери в живой силе. Немцы суетились, старались погасить пожар. Но вдруг со стороны посёлка раздался всего лишь один выстрел и наш танк оказался подбитым, перестал стрелять. Видимо танкисты не имели большого опыта ведения боевых действий в ночное время: надо было передвигаться, а не стоять на одном месте...

 Вскоре пожар в посёлке прекратился, и наступила холодная ночь. Наши дозоры внимательно наблюдали за немцами. Свободные от наблюдения бойцы отдыхали в отрытых окопах, набросав в них хвои и кустарника. С рассветом дозорные доложили, что в стане противника наблюдаются какие-то передвижения: видимо, к боевым действиям. В сторону опушки леса, занятой нами, враг выслал разведгруппу, но встретив огонь, отошли в посёлок. Через некоторое время немцы открыли миномётный огонь, но какого-либо урона мы не понесли, ибо они не знали точного расположение нашего взвода, да и окопы у нас были хорошо отрыты и замаскированы; ночью выпал снег, припорошил землю, выброшенную из отрытых окопов, да и кустарник не позволял немцам определить место положения нашей обороны. Миномётный огонь прекратился, надо было не дать противнику начать наступление.

Танков у немцев на этом участке, видимо, не было, и они атаковали нас пехотой. Ведя огонь из автоматического оружия группа, человек восемьдесят, приближалась к нам ближе и ближе. Мы были уверены, что четыре пулемёта, да ещё и хорошо окопавшиеся бойцы отобьют атаку. Комвзвода мичман Пушкин приказал открыть огонь только по команде. И вот до наших окопов немцам осталось метров сто.

Огонь взвода был настолько неожиданным и плотным, что наступающая группа, понеся значительные потери, откатилась назад к посёлку. На поле боя осталось много убитых и тяжело раненых. Мы знали, что сейчас снова на нас посыплются мины, а потом немцы повторят атаку. Так и случилось: миномётная обработка наших позиций продолжалась более часа. Теперь немцы знали нашу линию обороны. Огонь прекратился, и вновь вражеские солдаты ринулись на наши позиции. На этот раз они двигались перебежками, ведя на ходу огонь из автоматов. Однако и на этот раз враги не достигли своей цели: миномётным огнём у нас был поврежден один пулемёт, несколько бойцов было ранено. Взвод стоял насмерть!

Поражение врага и его разгром в первой атаке воодушевили наших воинов и вселили уверенность. Немцев стало уже значительно больше, чем в утренней атаке. Они бежали, кричали что-то непонятное и падали – кто сражённый огнём, а кто для того, чтобы снова вскочить и двигаться дальше Немцы были пьяны...На этот раз мы открыли огонь метров за 150 до своих окопов. Огонь был плотный и прицельный.  Три пулемёта работали безотказно. Немцы падали, многие оставались лежать, но живые продвигались всё ближе и ближе. И вот они все залегли, ведя огонь по нашим позициям.

Отделение, которым я командовал, находилось на правом фланге. Группа немецких солдат, прикрываясь кустарником, отползла и стала заходить на наш правый фланг, пытаясь окружить нас и ударить во фланг или с тыла. Я доложил об этом командиру взвода, который приказал мне прикрыть правый фланг. Оставив пулемётчика Шаповалова и его второго номера на прежнем месте, наше отделение переместилось для обороны правого фланга. Быстро выполнив задуманный манёвр возбуждённые боем бойцы за считанные секунды заняли оборону, прикрыв фланг взвода. Залегли в метрах 100 за огромной поваленной полусгнивший сосной. Залегли вовремя: в нашу сторону уже неслись автоматные очереди врага. Сосна надёжно прикрывала бойцов, а снег, которым мы маскировали наши шапки, делал нас почти невидимыми.

Немного отлежавшись оставшиеся в живых немцы снова пошли в атаку на наши позиции, но понеся большие потери, стали отходить. На нашем фланге вперёд выскочил немецкий офицер и поднял для атаки своих солдат. Я видел, как он залёг за пень и командовал лёжа. Солдаты под огнём наших винтовок продвигались медленно, поднимались и снова опускались на землю: жить хотелось всем. Тогда, положив свой карабин на сосну и тщательно прицелившись в лежавшего за пнём офицера, левая половина головы которого была видна, я как в тире, плавно спустил курок. Пуля угодила в цель: офицер вскочил во весь рост, дико заорал и, схватившись руками за левый висок, упал вниз на снег. Немецкие солдаты быстро подскочили к нему, положили на плащ-палатку и под огнём волокли к себе. Оставшиеся в живых прикрывались огнём и отходили за группой, тащившей своего офицера. Кусты не позволяли нам вести прицельный огонь.

Враг уползал, откатывался на исходный рубеж. Прошедший бой показал, что мы можем бить врага. Всё это вселяло в нас уверенность и поднимало боевой дух. Командир соседнего отделения нашего взвода рассказывал, что во время атаки на его окоп бежал, а потом шёл во весь рост здоровенный немецкий солдат. Он упал замертво перед его окопом в метрах пяти-шести. По этому солдату было сделано не менее восьми прицельных выстрелов, но немец всё шёл и шёл. Видимо, в агонии, будучи уже убитым, он всё продолжал наступать. При осмотре трупа, как утверждал наш боец, на шинели немецкого солдата было обнаружено множество пулевых попаданий в грудную часть тела. Сначала мы не поверили, но многие выползали посмотреть на убитого вражеского солдата и подтверждали сказанное командиром отделения. У немца взяли автомат, полевую сумку, в которой находилось множество снимков и книжка с адресами. Сняли и фляжку со шнапсом.

Надвигались сумерки. Взводный поблагодарил своих бойцов за успешные боевые действия. Особенно радовало нас то, что мы имели всего лишь несколько раненых и ни одного убитого бойца. Многие обзавелись полевыми сумками и автоматическим оружием, снятыми с убитых врагов, и другими трофейными вещами. Были собраны документы, находившиеся у убитых. Все они были сложены в вещевой мешок и предназначались для передачи командованию. Ночь прошла спокойно.

 На следующий день прибыл связной и передал письменно приказание командиру взвода. Мы снялись со своих позиций и стали отходить через лес к деревне Ивановка, откуда отправлялись несколько дней назад на выполнение задания. Мост, по которому мы уходили на задание, был уже в руках у немцев, что и заставило возвращаться к своим через лес. На дороге, около леса, мы встретили танк Т-34. Экипаж просил сообщить командованию, что у танка вышла из строя связь и танкисты, по существу, попали в западню: мост в руках врага, лесом им не пройти, так как место заболочено. Если связь не установят, то они пойдут к своим на прорыв через мост. Мичман Пушкин обещал незамедлительно сообщить об этом командованию. И он это сделал. Но дальнейшая судьба танка и танкистов нам осталось неизвестной...

Взвод возвратился в свои окопы. Четверо раненых были отправлены в госпиталь. К нам пришёл политрук роты товарищ Гончар. Сказал, что командир роты и командование бригады благодарит бойцов взвода и мичмана Пушкина за отличное выполнение боевого задания. Рассказал о том, что бригада с честью выполняет свой долг, что бои принимают упорный характер, что немцы любой ценой стараются захватить Ленинград. Обратился к нам, чтобы мы были готовы к ещё более ожесточенным схваткам, чем бой, проведённый нами два дня тому назад.

Выражая уверенность в наших успехах, политрук обратил внимание на бой, который в данный момент вёл наш соседний батальон: были слышны разрывы мин и снарядов, пулемётные очереди. Этот бой шёл примерно в двух км от нас, с противоположной стороны деревни и в районе моста, который недавно захватили немцы. Несколько позже стало известно, что немцы не только оттеснили этот батальон, но захватили мост и вошли в деревню. Таким образом, линия обороны нашего взвода стала передним краем последующего нашего наступления на Ивановку с целью её освобождения. Ещё вчера она была в наших руках, а сегодня там немцы.

 Приближался праздник Великого Октября – 7 ноября. Всем нам выдали валенки, НЗ на трое суток, «законные 100 г». И передали приказ взять, вернуть Ивановку. Утром встало известно, что брать Ивановку должна будет наша рота. Для атаки нам придаётся три танка (танки непосредственной поддержки пехоты). Поговаривали, что наши танки вчера, недалеко от нас здорово всыпали немецким танкистам. Сказано было это, может быть, для поднятия боевого духа, чтобы нам не оплошать.

День не был солнечным, но без дождя и снега. Рота пошла в атаку на деревню. Её вёл капитан Тараканов, увлекая бойцов вперёд с криками «Ура!» Надо было ворваться в деревню, но до неё метров 800 открытого поля. Танки двигались вперёд, но вот один заглох, два других остановились, продолжая стрелять по деревне из пулемётов и пушек. Пехота продолжала двигаться самостоятельно. До деревни оставалось метров 300, когда немцы обрушили на нас шквал пулемётного огня. Вот упал командир роты. Его на плащ-палатке вынесли из боя. Падают и другие бойцы. Рядом со мной бежит с ручным пулемётом рядовой Шаповалов и его второй номер. Но вот он опускается на колено и громко говорит: «Я убит». Свалившись на бок, затихает: пуля угодила ему прямо в сердце, и на шинели большое кровавое пятно. Пулемёт подхватывает его второй номер и продолжает бежать вперёд.

Атака захлебнулась. Многие поворачивают и ползут назад. Наш взвод во главе с мичманом Пушкиным и политруком Гончаром бежит под обрыв к берегу Невы, продолжая двигаться вперёд. Но что за чудо? Немецкие пулемёты, которые стреляли из подвальных помещений крестьянских домов, молчат, ведёт огонь пулемёт, установленный рядом с мельницей на противоположном правом берегу Невы... Но ведь там наши! Неужели наш пулемётчик принял нас за немцев и строчить, строчит! Взводный даёт команду: «Ложись!» Но взвод уже и без команды залёг. Вернее сказать, не взвод, а остатки роты.

Здесь бойцы и моего отделения, и многие из других взводов. Все свалились под берег, спасаясь от огня пулемёта. Наконец замолчал пулемётчик, стрелявший с нашего берега: видимо, понял, что стрелял по своим. Теперь открыли по нам огонь из миномётов немцы! Куда деваться? Подняться снова на поле – попадёшь под миномёты врага. А до деревни метров 100-150. Лежать под берегом также невозможно: миномёты накроют всех. А огонь всё усиливается. Вижу на краю обрыва какой-то сарай. Он полуразрушен, но лучше укрыться в нём, чем оставаться лежать на открытом месте. Кричу лежащему рядом бойцу-санитару: «За мной, в сарай!» И коротким броском в несколько секунд мы буквально влетаем в сарай. Дальше ничего не помню...

Очнулся. Сколько времени был без сознания, сказать не могу. Рядом лежит мой спаситель, даёт мне нюхать тампон с нашатырём. Оглушённый, полуживой, без каски, подавленный, пытаюсь понять, что произошло. Главное, что мы остались живы. Но где же карабин? Да вот он: приклад раздроблен, магазинная коробка пробита осколком, затвора не открыть. У бойца-санитара только медицинская сумка, да две гранаты. Осматриваемся. Видим двух немцев: один снимает с наших убитых валенки, другой охраняет его, держа наготове автомат. Стянув с двух убитых валенки, они ушли. Слышим окрики на немецком языке. Да ведь деревенские дома рядом! Санитар говорит, что надо уходить, а то фашисты снова начнут снимать валенки с наших и могут взять нас в плен.

Но у меня жгучая боль в правой ягодице, и чувствую, как по ноге в валенок стекает кровь... Пока всё тихо, полуразрушенный сарай укрывает нас от врага. Моё счастье, что рядом оказался боец-санитар. Он, как и все, шёл с нашей ротой в атаку, и судьба в нужный момент определила ему оказаться рядом со мной. Он, к счастью, не ранен и не контужен. Говорит: «Терпи!» – и пинцетом вырывает из неглубокой моей раны небольшой осколок. Затем заливает рану йодом и заклеивает лейкопластырем. Могу передвигаться.

 Наступают сумерки. Мы выбираемся из своего убежища и ползём в сторону наших позиций. Кругом убитые товарищи-бойцы. Видим тело политрука Гончара: оно обезображено множеством осколков от разорвавшейся вблизи мины. Среди убитых и наш взводный, мичман Пушкин. Подобрал винтовку. Разбитый карабин оставил на поле боя, он уже никому не пригодится. А к своим без оружия являться нельзя, оружие у солдата должно быть всегда. Вот и наши позиции, откуда начиналась атака. Слышим родной грозный окрик: «Кто идёт?» Отвечаем, что свои, и оказываемся в траншее. Остатки роты держат оборону – человек 50, не более, многие узнают нас. Расспрашивают о погибших. Санитар, находившийся рядом со мной, сказал, что меня ранило в ягодицу и необходимо сделать хорошую перевязку. Незнакомый мне инструктор, видимо, привезли из санбата, осмотрел мою рану, засыпал стрептоцидом и сделал хорошую тугую повязку. Сказал, чтобы я готовился к отправке в госпиталь, так как ранение мягких тканей считается опасным.

Неизвестный мне лейтенант принял командование остатками роты. Я рассказал ему, как проходил бой, когда мы спустились с поля на берег Невы. Как «косил» нас своим огнём пулемёт из мельницы, находящейся на правом берегу. Сказал, что недалеко от разрушенного сарая, где мы укрывались от миномётного огня, лежит много наших убитых бойцов, в том числе политрук Гончар, мичман Пушкин, что немцы снимают с погибших валенки. Подошёл майор Хмаладзе, который командовал артиллерийской батареей. Я ему рассказал о пулемёте, стрелявшем с мельницы. Он ответил, что мельница на нашей стороне и там наши. Но кто же «косил» нас пулеметным огнём? Так это для меня и осталась загадкой!

Меня отправили на полуторке в госпиталь. Раненых было много. На вопрос, как я себя чувствую и болит ли рана, ответил, что рана меня не тревожит и чувствую я себя нормально. Меня не стали осматривать, отправив в глубокий тыл; увезли на автомашине в санитарный поезд в Сясь-строй.

Но в глубокий тыл я не поехал. В это время немцы взяли Тихвин и перерезали нашу последнюю железнодорожную ветку. В поезде меня в скором времени представили на перевязку. Какая там у меня была рана, сам я видеть не мог. Сказали, что всё хорошо. Сняли повязку, наложили марлю, заклеили лейкопластырем и снова направили в свою родную 6-ю морскую бригаду.

Что было с остатками нашей роты после выхода из боя под деревней Ивановка, я не знаю. Очевидцы позже поговаривали, что они были атакованы немецкой пехотой в тот же вечер. Немцы были пьяные. Завязался рукопашный бой, но силы были явно не равны. Почти все наши бойцы погибли. Говорили, что немцы ворвались на батарею майора Хмаладзе, и артиллеристы дрались с ними врукопашную. Чем окончилась эта борьба, кто вышел в ней победителем и какова дальнейшая судьба нашей батареи- этого сказать не могу.

Сейчас, анализируя наши успехи и неудачи, можно сказать, что опыта ведения боёв в 1941 году на сухопутном фронте у нас ещё не было. Воевать мы пока не умели и несли большие, порой неоправданные, потери.

1. 2.     Ладогу отстояли!

После ранения в начале ноября Олег Хромов опять прибыл в родную шестую морскую бригаду. Уже началась Тихвинская наступательная операция (19 ноября – 30 декабря 1941 года). В декабре Тихвин был освобождён, наш фронт перешёл в наступление, заставляя врага спешно отступать. Преследуя его, наши бойцы познали коварство и жестокость фашистов.

Был освобождён важный участок фронта под Ленинградом. 1 января 1942 года здесь открылась сквозное движение поездов по линии Тихвин – Волжск – Войбокало, восстановлено железнодорожное сообщение осаждённого Ленинграда со страной. А вскоре была построена и 10 февраля введена в строй железнодорожная ветка от берега Ладоги – Войбокало – Кеса. Таким образом, с сетью страны оказался связанным сквозным движением Восточный берег Ладожского озера, с которого непосредственно по родной Ладоге  шло снабжение блокированного города-героя. (Курсив редактора)

В конце ноября с группой бойцов пополнения я прибыл в штаб 6-й бригады, он находился в одной из деревень совхоза «Красный Октябрь» под станцией Войбокало. Накормив нас горячей пищей, приказали сопровождать кухню на передовую и там представиться своим новым командирам подразделений. Передовая находилась примерно в 3-4 км от штаба бригады. Дорога шла лесом, где иногда появлялись «просочившиеся» через передний край вражеские разведчики, охотившиеся за «языками», а также постреливали «кукушки» (снайперы). Все эти действия мелких вражеских групп беспокоили наши части: нарушали линии связи, захватывали иногда «языков», уничтожали походные кухни, лишали наших бойцов горячей пищи, оставляя зачастую без продуктов. А питания в тяжёлые месяцы блокады Ленинграда было явно маловато для здоровых и молодых воинов Ленинградского фронта.

 Получив сухой паёк на двое суток, мы готовились быть в назначенной части совместно с походной кухней, надеясь, что в случае удачного прибытия в передовые подразделения, повар нальёт похлёбки и в наши котелки. Однако мечты наши не сбылись: злополучная «кукушка» обстреляла кухню, котёл оказался пробитым, и жидкая часть сваренной пищи по дороге вытекла. Густой же части едва хватило для ожидавших в окопах и блиндажах бойцов.

В батальон прибыло пополнение не более 10 человек. Всех расписали по разным взводам. Я попал во взвод к лейтенанту Галинкину. Командира роты не помню, также и комбата с комбригом. В этом районе сплошной линии обороны у нас не было. Подразделения располагались по блиндажам. Высылались дозоры по нескольку человек, которые периодически через несколько часов сменялись – в зависимости от погоды. Если было очень холодно, дозоры выходили на 2-3 часа. Если не очень, то дозорные высылались на 4 часа. Сменой дозоров занимались командиры взводов. Высылались также наряды для сопровождения кухни, для оказания помощи связистам. Связь была главным образом проводная, и она очень часто выходила из строя. В одиночку связисты не решались выходить на линию для определения места обрыва провода и его ремонта, так как на месте обрыва нередко их подстерегали немецкие «кукушки» и уничтожали.

Расположение нашей обороны постоянно обстреливалось артиллерией и миномётами. Враг находился в деревне. В ясные солнечные дни мы наблюдали за немцами, которые иногда выходили из занимаемых ими деревенских домов на улицу. Они залезали в свои стоявшие бронетранспортеры, укрытые маскировочными сетями около сараев и домов. Нас отделяло от них поле.

Каково было наше расположение, мы, рядовые, не знали. Карты у меня не было, да и не положено было нам знать, где мы стоим. Солдат выполняет приказы командира и лишних вопросов старается не задавать даже командиру взвода. Можно лишь было только догадываться, что линия нашей обороны изогнута. Слева от нас проходила дорога, которая шла к нам в тыл. Получалось, что в нашей обороне был как бы немецкий «аппендикс» или же мы вклинивались выступом в его оборону.

Поначалу это никого не тревожило: все сидели на своих местах. Правда, немцы ночью отдыхали в тёплых деревенских домах, а мы прятались по «норам». Дело в том, что в низинной Ленинградской области было очень сыро. Блиндаж, который нарыт на полметра, заливался грунтовой водой. Поэтому наше укрытие было отрыто лишь на 20-30 сантиметров, и сверху делался настил из брёвен. Такое сооружение укрывало нас от доступного наблюдения врага. Внутри такой «норы» устанавливался обогревательный аппарат, состоящий из нескольких кирпичей, с выводом под углом железной трубы. Но дым больше шел внутрь «норы», нежели через трубу. Всё же это было лучше, чем лежать в окопе на открытом воздухе. Считалось счастьем пробыть 2-3 часа после наблюдения в таком блиндаже, если его можно было назвать блиндажом. У нас в роте было два таких укрытия. В каждом находилось не более 20 человек. Командир нашей роты обычно размещался в палатке, замаскированной ветвями. В такой же палатке находился и ротный фельдшер.

Отсутствие сплошной линии обороны и недостаточно высокая организация наблюдения позволяла просачиваться в наш тыл отдельным разведывательным группам врага и безнаказанно возвращаться назад. Наши разведчики также часто проникали в тыл к немцам и выходили назад. При возвращении с очередного наряда по сопровождению связистов на место обрыва провода нам передали, что связь опять вышла из строя и надо снова идти отыскивать место обрыва и восстановить связь. Шли по проводу, прикрывая солдата-связиста. Нас было двое сопровождающих. Дошли до места повреждения. Оказались вырезанными около 100 м провода. Впереди шёл связист, пытаясь найти второй конец оборванной линии. Я шёл метрах в двадцати от него, держа наготове винтовку. На таком же расстоянии от меня шел второй сопровождающий, держа наготове автомат. Шли медленно и осторожно.  Хорошо ещё, если враг, вырезавший кусок провода, ушёл. А если он ждёт нас, взяв нас на прицел? Тогда он мог бы одной ударной очередью решить встречу в свою пользу. Так часто и бывало. Мы уже знали эти уловки врага. Прислушиваемся и смотрим на следы в снегу. Они ведут куда-то к большой елке. Да вот же он: поднялся метров на пять и выдал себя неловким движением. Закачалась ветка и сбросила «шапку» снега. Стрелял первым, следом раздалась длинная очередь нашего автоматчика Николаева, а связист не успел даже поднять свой карабин. Тело неудачливой «кукушки» свалилось с ёлки в снег. Для уверенности мы стреляли в фашиста ещё раз. Подходим к нему. Он убит.

Но нельзя терять бдительность и быть беспечным. Бывали случаи, когда первая «кукушка» имела второе прикрытие. Сейчас это легко определить, так как убитый оставил в снегу глубокие следы. Но нет ли поблизости ещё каких-нибудь следов? Внимательно осматриваем снег, но ничего подозрительного не замечаем. Связист находит конец вырезанного провода, прозванивает связь и ликвидирует повреждение. Связь восстановлена. Мы возвращаемся назад. Полевую сумку с документами сдаём командиру роты. Автомат с четырьмя рожками взамен винтовки беру себе. Сапоги немца с подковами взял связист. В качестве трофея нам досталась также фляжка со шнапсом.

 Возвратившись, мы с Николаем попытались влезть в первый блиндаж. Но старший блиндажа сказал, что здесь очень много народа и для нас нет места. Мы, обиженные, полезли в другой блиндаж. Там находился командир взвода лейтенант Галинкин, который распорядился, чтобы нас впустили сюда на отдых. Мы втиснулись и, положив в угол свои вещевые мешки и флягу с хмельным, сбросили валенки и стали переобуваться. Вдруг раздался глухой и сильный взрыв: в первый блиндаж попал тяжёлый снаряд... По всей вероятности, прямое попадание было случайным. Шальной снаряд пробил бревенчатый накат и, разворотив блиндаж, уничтожил всех бойцов. По боевой тревоге мы выскочили из своего блиндажа и стали вытаскивать останки погибших товарищей. Одним снарядом было уничтожено более 28 воинов! Похоронили всех в братской могиле, вытащив разорванные тела, отдельные руки, ноги, части тела.

 Снова судьба горько улыбнулась нам с Николаем: ведь нас не впустили в этот блиндаж... Старшина роты уточнял списки погибших, а мы хоронили их в братской могиле, отрытой в километре от переднего края. Похоронили товарищей без салюта... В день их гибели кухня к нам не пришла: поговаривали, что её уничтожила просочившаяся в наш тыл группа немцев. На следующий день кухни снова не было. Всё было съедено. Пришлось ползти к убитой лошади, которая лежала на нейтральной полосе. Сапёрными лопатами мы отрубали куски замороженного мяса, приносили и долго отваривали в котелках. Немцы, видимо, заметили движение наших бойцов и выпустили при очередной нашей вылазке несколько мин. Потерь у нас не было, но командиры запретили ползать в поле. Да там уже от лошади почти и ничего не осталось. А есть ужасно хотелось. Кухня приходила нерегулярно и лишь тогда, когда выделялось сопровождение.

Однажды группа наших солдат подстерегла и напала на немецкую повозку, на которой немцы везли своим солдатам праздничные подарки. В аккуратно уложенных мешочках лежали галеты, шоколад, печенье и другое съедобное. Возницы и лошадь были убиты, повозка перевёрнута, а съестное досталось нам. Пропажа подарков встревожила немцев, и из деревни вышел бронетранспортёр с солдатами. Они нашли пропажу, и передвижение подарков стало сопровождаться охраной.

Наша командование, видимо, заинтересовалось передвижением противника по этой дороге, ранее не охранявшейся достаточным количеством солдат: представлялась возможность перехватывать дорогу и уничтожать различные грузы врага, следовавшие по ней. Снегу выпало очень много, по нему не проехать, а другого пути у немцев не было. И наш взвод получил приказ оседлать дорогу.

Мы выдвинулись через лес к самой дороге, замаскировались и стали наблюдать. Прошла машина с немецкой пехотой из деревни в сторону «аппендикса», о котором уже говорили. Прежде повозки с какой-то поклажей, сопровождаемой десятком автоматчиков, прошёл бронетранспортёр. Пока нас никто не замечал, всё шло хорошо. Ночью мы окопались и, замаскировав снегом выброшенную землю, продолжали наблюдать.

На следующий день лейтенант Галинкин послал меня, как самого молодого и быстроногого бойца, с донесением в расположение роты. Командира роты вызвали в штаб батальона, а оставшийся за него офицер, ознакомившись с донесением, приказал мне добраться до штаба батальона. Мне вручили запечатанный пакет, который я положил за пазуху шинели и быстренько направился в штаб батальона. Сказали, что сейчас в лесу стало спокойней, но в случае нападения пакет должен быть уничтожен и ни в коем случае не попасть в руки врага.

Пакет я доставил часа через полтора без особых приключений. Попал под обстрел «кукушки», и пришлось ползти 200 м, но дальше всё шло хорошо. Разыскав командира роты, я передал ему пакет. Тот ушёл к командиру батальона и велел ждать. Я сел на пол и, разгорячённый быстрой ходьбой и теплом деревенской избы, заснул богатырским сном.

 Сколько я проспал, не знаю.  Меня разбудил ротный и отправил к походной кухне, где дал указания повару хорошо меня накормить.  Повар налил мне котелок супа, дал хлеба, и я, с голодухи, набросился на харч. Вечером кухня должна была отбыть в расположение нашей роты в сопровождении бойцов, прибывших на пополнение из госпиталей. Командир роты сел в повозку, пригласил меня, сержанта, ещё одного бойца из вновь прибывших. Весело спросил, все ли мы умеем ползать по-пластунски, и получив утвердительный ответ, распорядился приготовить оружие для ведения боя с врагом, который небольшими группами нередко просачивался через линию фронта...

Но никакого обстрела и нежелательных встреч с ним на этот раз не было. Мы пришли в расположение роты и остановились у палатки ротного. Было уже темно. К удивлению, я увидел в палатке своего командира взвода, лейтенанта Галинкина – грязного, потрёпанного, без оружия и очень расстроенного. Позже я узнал, что буквально 2 часа тому назад немцы подкрались по дороге к расположению нашего взвода и забросали наших бойцов гранатами. Все, кто пытался оказывать сопротивление, были убиты. В живых остался лишь один взводный.

 Какими судьбами он остался жив и добрался до нашего расположения – сказать не могу. Да и расспрашивать было ни к чему. Возможно, не было выставлено наблюдение, и наши бойцы, атакованные внезапно, не смогли оказать сопротивления. Было ясно одно: взвод, которым командовал Галинкин, не только не выполнил задание, но и весь погиб. На следующее утро прибыл из штаба офицер с двумя автоматчиками, они взяли Галинкина, и мы его больше не видели...

 Началась оттепель, и мои валенки намокли. Потом наступила резкое похолодание, я находился в дозоре. Обсушиться возможности не было, и у меня обморозились пальцы ног. Военный фельдшер поставил диагноз: обморожение второй степени и отправил меня в медсанчасть, которая находилась в деревне, откуда я прибыл всего лишь несколько дней тому назад. Примерно через неделю я снова возвратился на передовую, в свою роту. Находясь в медсанчасти, я попытался узнать о с